Начало дня — самое приятное время вынужденного человеческого общения. На обед и на ужин созывают спешно: брось все и марш в столовую, нетерпеливо гремящий звонок и торопливое шарканье шлепанцев со всех сторон Богдан воспринимает как нечто унизительное: благодеяние, принимаемое по команде. На завтрак же можно прийти раньше или позднее в пределах получаса; иногда он сидит за столиком один, что создает иллюзию аккуратно содержимого пансиона.
Сегодня, неделю спустя, нет прибора там, где сидела Форейтка: подняв голову над тарелкой, Богдан сразу увидел это пустое место. По коридору приближался стук тоненьких каблучков, сейчас от дверей послышится утреннее приветствие Софи, и, если не глядеть, подумаешь, что вошел генерал.
Вслед за старой дамой пришел Перк, полюбовался в окно высоким голубым небом, расположился за столом со всеми удобствами, обе палки повесил на радиатор. Он отлично знал, что костыли были бы удобнее. Но палки куда-нибудь сунешь, усядешься и даже ногу на ногу закинешь, как герой. А с костылями ты калека, будто проба на тебе стоит.
Место Форейтки пустовало. Когда-то, давным-давно — так давно, что уже не похоже на правду, — Богдан практиковал изредка такую вещь: оторвавшись от работы, он вдруг вставал, шел в гараж, заводил свою старую «праговку» и ехал. Ехал куда глаза глядят, сворачивал, где душе угодно — ну хотя бы вслед за манящей тучей на весеннем небе, что выглядела как круто взметнувшая стены крепость. Однако незапланированные романтические поездки не способствовали предпринимательству, даже если речь шла о скромном музыкальном издательстве: Богдан путешествовал, а предприятие медленно шло ко дну. Как почти все, за что он когда-либо брался.
Одной из последних наконец появилась Сандра, уже одетая для прогулки: светлые полотняные брюки, пестрая блуза. Поддерживающий волосы узко сложенный платочек молодил ее.
— Кое-что для вас, ваше преподобие. — Софи наклонилась к священнику, показав на вошедшую взглядом. Сандра у окошка кухни получала завтрак, концы платочка сзади напоминали бант в волосах. — Еще один такой Zuwachs[21], и вы будете чувствовать себя как в пансионе… Соли, пожалуйста.
Богдан оглянулся на соседние столы, Сандра между тем принесла солонку. Она без церемоний уселась со своим завтраком за столик Богдана, заняв место Майора. Богдан в ужасе ждал, когда Софи воспользуется недисциплинированностью Сандры для выпада.
— Сквозняк, — к его облегчению, сказала она, оглянувшись на дверь. — До чего же люди стали невоспитанными: даже дверь за собой закрыть им трудно.
Прежде чем Богдан успел подняться, Сандра пошла и затворила дверь.
— Почему это вы все меня опережаете? — сказала Софи, вместо того, чтобы поблагодарить.
— Какие мелочи, я делаю это из уважения к вашему возрасту, милостивая государыня.
Священник, подергивая головой, поднял на Сандру выпученные и будто все время чем-то недовольные глаза; но теперь в них читалось одобрение.
«Куда пригласить Сандру на утреннюю прогулку? — раздумывал Богдан. — Вариантов негусто, окрестности приюта утром выглядят как вымершие, а Сандра наверняка ждет чего-то, волнующего душу. О! дом с привидениями в окне!.. Одинокое строение, окутанное тайной, — что лучше можно предложить Сандре?»
Он повел ее пустынной дорогой, вот из-за купы деревьев вынырнул серый хмурый дом — Богдан подсознательно уже готовился к подъему внутреннего волнения. Но Сандра и сверхъестественное — вещи несовместные, привидения в ее обществе чувствовали бы себя очень неуютно. Вместо гнетущего страха Богдана сегодня скорее одолевало любопытство, и ему очень хотелось, чтобы они не зря пришли с ней сюда.
— Первое окно справа на втором этаже… — Он внимательно следил за ней. Сандра прикрыла глаза ладонью.
— Там кто-то будто мигает нам фонариком…
Они подошли ближе, и Богдан успокоился: вещи пришли в движение. Сандра с восторгом смотрела в окно: клоун показывал нос, атлет с мощными бицепсами кувыркался на трапеции. И никакого фонарика: это сверкал на солнце кружок, надетый на макушку крутящейся карусели. Сандра схватила Богдана за руку:
— Это, случайно, не… браслет Софи?
Он затаил дыхание. Сомнений не было: вблизи он явственно разглядел браслет. Он решительно шагнул к дверям, собираясь постучать.
— Не надо! — Сандра удержала его. — Безумец не захочет отдать драгоценность и куда-нибудь спрячет ее, а что с него возьмешь?..
Они поспешно возвращались в Иерусалимку. У Богдана камень упал с сердца: разве он не был убежден в невиновности Форейтки? Но лучше никому ничего не говорить: насколько Богдан знал своих сотоварищей, к жилищу сумасшедшего тут же потянулась бы прихрамывающая процессия, и дело кончилось бы тем, что поездка к морю растаяла перед глазами пани Софи, как мираж! Напрасно он подсовывал ей Сандру, как первооткрывательницу браслета: расчувствовавшаяся Софи кинулась на шею Богдану. Только теперь она припомнила: да, она шла туда тогда, гуляя, мимо одинокого дома; таинственные действия за окном так ее напугали, что она побежала не разбирая дороги прочь и, наверное, зацепилась браслетом за ветку шиповника у дороги, а безумец заметил, что она потеряла что-то блестящее…
— Форейтку вы публично и зря обвинили…
Но ему не удалось смягчить сердце Софи.
— Не украла в тот раз, украдет в следующий. Пока приедет инспектор, не сыграть ли нам партию, чтоб отпраздновать событие? — Она извлекла карты, паучьи пальцы в митенках замелькали быстро-быстро, так мастерски она мешала колоду.
Перед домом Богдан предложил Сандре руку, они направились к замку. Другой возможности посетить его не будет: через несколько дней замок наводнит какая-то спортивная организация, с шумной молодежью лучше не сталкиваться.
— Почему? Я себя прекрасно чувствую среди молодых, — сказала Сандра.
Зачем говорить о том, что их скорее разделяет? У Сандры нет опыта родительского общения с молодыми, и она вряд ли поймет, что кто-то невольно распространяет свой собственный горький опыт на все молодое поколение.
Богдан вел Сандру через ряд замковых дворов, постепенно входя в роль эрудированного туземца. Не важно, что кое-какие детали, касающиеся архитектурных стилей, он почерпнул недавно из энциклопедии в библиотеке их заведения. Он вдруг замолчал: что он тут болтает, ведь Сандре все эти вещи наверняка хорошо известны!
— Вы хотите подчеркнуть, что мой стиль — барокко?
Он рассмеялся, — и с удивлением отметил, как давно не слышал собственного громкого смеха.
— Тогда я должен бы принадлежать Ренессансу. Впрочем, его дух сейчас, пожалуй, соответствует моим чувствам.
Сандра пропустила это мимо ушей.
— А почему у них тут сцена?
— Верно, осталась от прошлогоднего спектакля… — Он начал весело рассказывать, что, завершая летнее турне, здесь выступал гастролирующий театр. Давали «Комедию ошибок». Великое событие, пригласили и иерусалимских, но — не очень удачно: половина старичков и старушек заснули. Пожарники из Оупиц решили поприветствовать артистов фейерверком и во время вступительного слова пустили со стороны пруда несколько ракет, но им не повезло: первая же взяла не то направление, пробила крышу и влетела прямо на сцену, будто желая оправдать название пьесы. Дым и вонь были ужасные, начало пришлось задержать, и все равно актеры кашляли и плакали весь первый акт…
Было видно, что Сандра не слушает. Она стояла с отсутствующим видом, глаза были прикованы к сцене. Сцена давно потемнела под натиском непогоды, ступеньки, ведшие к ней, облупились; Сандра стояла, уронив руки, отрешенным взглядом смотрела на загрязненные, никому не нужные подмостки.
— Ах, боже, как-то раз мне надо было играть вместо Лилиан, — сказала она, как будто возвращаясь откуда-то. Она взяла Богдана под руку и повела прочь. — Пэка, такую роль! До чего же ей не повезло, повредила себе именно лицо, когда они с нашим первым любовником на мотоцикле попали в аварию. Директор хотел в последнюю минуту дать эту роль Шайнерке, а мне подсунуть ее трещалку, кто будет доверять оперетте! Вы поверите ли, что я швырнула ему под ноги всего знаменитого Шекспира?
— Верю вам на слово. У меня в этом отношении богатый опыт: ничто так не тягостно человеку, как недооценка…
— Я не понимаю, почему опера должна все время стоять навытяжку перед драмой, — раздраженно перебила его Сандра. — Кто обеспечивает полный сбор? Один раз наш директор вставил в программу «Ричарда III», так на спектакль со всей деревни пришли только староста с семейством, учитель, священник, жандармский вахмистр и три старухи. Покойный супруг одной из них звался Рихард, и она сказала соседкам: «Может, это про него будет?» А вот когда я пела «Роз красное поле, роз целое море…», трактирный зал не мог вместить всю публику, люди стояли снаружи под окнами, а мальчишки сидели на деревьях, как вороны.
Что-то тут у Богдана не сходилось: а как же цветы, расточительно брошенные в зал постоянной сцены, афиши, где имя Сандры было напечатано жирным шрифтом?..
— Был такой период, — сказала она, словно прочитавши его мысли.
— В начале — и после… — Она отпустила его руку, через нижние ворота они вышли за пределы замка; у боковой стены здания тянулись невысокие строительные леса. Сандра шла рядом с Богданом в двух шагах от него и смотрела прямо перед собой. — Ведь у нас были две труппы: одна постоянная, другая гастрольная. Начинать нелегко… и кончать тоже… Присядем на минутку? Тут очень даже мило.
Скамейка под старой липой, вид на замок, в другую сторону — на луга и к лесам. Она надела зеленые очки, одно стекло было с трещиной, но у самого края, где это не мешало. Широко раскинула руки на спинке скамьи, заложила ногу на ногу, закрыла глаза.
Он сидел тут рядом с ней — в низкой круглой шляпе, тщательно выбритый, чувствуя на лице слабый запах одеколона. Незаметно расстегнул верхнюю пуговку, воротничок сдавливал шею. Вместо рубашки с открытым воротом он впервые за много дней вышел в белом воротничке с бабочкой, в комбинированных ботинках — коричневая кожа и парусина. Последние дни он тайком от священника начищает парусиновые детали мелом. С тех пор как приехала Сандра, он перестал брать на прогулки трость.
«Почему я, собственно, это делаю?» — подумалось ему. Когда-то он уже пытался ради нее выглядеть образцово; стараясь не бросаться в глаза, поджидал ее возле заднего входа. Stage door[22], эта надпись наполняла его восторгом, сегодня он обязательно с ней заговорит — но она выходила с каким-нибудь актером, и они безудержно хохотали над чем-то, или ее ждал другой, настоящий — и незнакомая фигура Богдана не привлекала ее взгляда.
И вот теперь она сидит подле него — та же самая Сандра, человек той же души, если не той же внешности… «Я постараюсь отплатить вам…» Чепуха. Душе, может быть, и не прибавляется морщинок пропорционально возрасту, и не обязательно у нее набухают вены, но у женской души иной жизненный график, и тот единственный межевой камень не может не оставить в ней глубокого следа. Душа Сандры была как шампанское — но старое, перележавшее шампанское уже не играет, не имеет аромата и не выстреливает.
— Взгляните. — Богдан взял Сандру за руку и показал глазами. Петляя вокруг здания, как будто в поисках чего-то, к ним приближалась Черная Мэри. Вот она увидела группу молодых каменщиков: реставраторы подновляли там треснувшую кладку древнего, ренессансного крыла замка.
Черная Мэри помчалась к ним, совсем чуть дыша.
— Вы, говорят, нашли под штукатуркой божественную картину… мученичество святой Урсулы! И будто из глаз у нее до сих пор льются слезы!..
Молодой каменщик с высоты лесов окинул взглядом старуху, у которой один глаз смотрел куда-то в сторону; не было сомнений, что она из Иерусалимки.
— Да вот Лойза кое-что нашел — только не божественное и не под штукатуркой…
По настилу подошел другой парень. Липа на ветру зашумела листвой, заглушила слова. Но шутка с Черной Мэри, по-видимому, продолжалась; она моталась под лесами, парни перемигнулись, один из них будто споткнулся об ведерко: струя жидкого цемента вылилась бабке на платье. В возмущении она удалилась, пучком травы пыталась очистить одежду, погрозила напоследок кулаком тем двоим, что-то кричала, но нельзя было понять что.
Богдан смотрел в землю, с минуту было тихо.
— Кто это над ней так пошутил? Перк, скорее всего…
Солнце спряталось, Сандра сняла очки.
— Нам, старым, грозят, как минимум, две беды, даже если все прочие нас минуют: мы глупеем как раз тогда, когда собираемся излучать всю свою жизненную мудрость. И осуждаем мир вокруг себя, потому что он меняется и мы в нем уже не нужны.
— Ни то, ни другое не относится к вам.
— Ну почему же? Но я никогда, как некоторые другие, не предполагала, что мир исчезнет вместе со мной, и это заставляет меня держаться за него как можно дольше.
— Эпоха бежит в своем темпе, и я вместе с ней: но только с определенного возраста я за ней не поспеваю, отстаю все больше и больше. Конь, которого я когда-то держал за узду, скрылся где-то далеко впереди, за горизонтом, мне его уже никогда не догнать, впрочем, его давно поймали другие…
— Вы спрятали мой чемодан, Богдан, и за это я дам вам один простой рецепт от старости. Не держаться упрямо ни за что: за свои взгляды, привычки, потребности; никаких стереотипов. Не принимать, как неизбежное, судьбу, которую еще можно, приложив чуточку усилий, изменить в свою пользу. А при встрече с неприятностями, от которых вы не знаете как избавиться, старайтесь перекладывать их каждый раз на неделю вперед, насколько можно — если можно, на первую неделю после смерти.
— Послушайте, — сказала она без всякой видимой связи, — надо что-то предпринять, чтобы Иерусалимка не повлияла мне на мозги. Что, если организовать постановку? Не пугайтесь, я не имею в виду, что Шлёсарка будет бегать по сцене замкового театра, опираясь на костыль, а Черная Мэри выступит в роли Джульетты. Я думаю о пьесе, записанной на магнитофонную ленту, что-нибудь смешное, — Нестроя, Гольдони или даже Тыла;[23] это можно было бы передавать по нашему радио, когда мы в столовой, а лежачим — в палаты.
— А кто будет играть?
— Только «лучшие люди» — вы, я, Майор, Магиерка, сестра Бернарда, важно только, чтобы голоса различались…
Сандра встала, Богдан повел ее в сторону Иерусалимки.
— Я голодная. Когда я влюбляюсь или что-нибудь меня рассердит, я всегда хочу есть.
Он взглянул на нее в смятении, так шутить ей не стоило бы. Но Сандра без церемоний взяла его под руку и направилась к буфету, открытому здесь недавно в связи с приближением летнего сезона.
— Чем вы меня угостите? Я бы съела сосиски.
Они уселись за один из трех столиков; крикливо пестрый слоистый пластик на фоне фасада в стиле барокко был противен Богдану, но нынешний мир молод и не привык считаться с каменной древностью, — этот новый мир с практичной душой из слоистого пластика.
— И все равно этот каменщик идиот, — сказала Сандра; из потертого сафьянового портсигара она извлекла сигарету. Богдан приглядывался к ней сбоку, в профиль она казалась гораздо моложе. Пара туристов; они осмотрели коллекции старинного фарфора и теперь отдыхают. Столик под ярким зонтиком, за спиной у Сандры возвышался замок. Надоевшее до смерти строение медленно обволакивала торжественная атмосфера; никогда еще Богдан не находил фасад вблизи таким привлекательным.
Ни с того ни с сего он вдруг почувствовал себя во власти иллюзии: там, на стоянке, стоит его «прага-альфа», они допьют кофе и сядут в машину и поедут куда глаза глядят, остановятся, где будет душе угодно… И рассердился на себя за это: если б знать… Надо было экономить; одних бутылок вина сколько вылилось в неблагодарную поповскую глотку! Нет, за углом у замка его не ожидает собственный автомобиль, но, будь у него немного больше денег, он еще сегодня пригласил бы Сандру, они сели бы в автобус и поужинали в городке, в гостинице «Три короны», как независимые, хорошо обеспеченные люди. Да что в городке, он повез бы Сандру в областной центр!
И тут он заметил на своей руке золотой перстень с турмалином. Зачем два кольца, может, хватит одного обручального? Он незаметно снял перстень с турмалином и опустил в карман.
Сандра кончила есть, хлебом вымакала остатки соуса, с наслаждением скинула под столом неудобные туфли — одной ногой об другую; чулки у нее были штопаные-перештопаные.
Богдана больно кольнуло в сердце: город! Они гуляли бы по улицам, джентльмен рядом с дамой, зашли бы на аперитив; он пригласил бы ее на ужин в первоклассный ресторан, город — это не Ветрная Льгота, кто узнал бы там в них обитателей богадельни?.. Какие чудеса позволяет сотворить горстка монет — остаток пенсии уходит на житье в одной комнате со священником; и это называется полное обеспеченье!
Пища вдруг стала тяжелеть у него в желудке; но нет, он не позволит, чтобы его прекрасное настроение было испорчено печальной ситуацией, в которой он все равно не может ничего изменить! Но желудок свело в судороге — это явно уже не связано с психикой. Он скорчился за столом, на лбу выступила испарина — как роса.
— Что с вами, вы совсем белый! — Она шумно, грубовато стала его обхаживать. — Ведь сосиски были свежие, может, выпить чего покрепче; водки, сливовицы?
Она сама принесла ему рюмку от стойки. Дурнота медленно отступала, он вытер лоб платком. Он почти не воспринимал слов Сандры. Ругал себя — так испортить утро; душа мужчины не старится, но тело дряхлеет, и это противоречие нарастает день ото дня… Водка стоит перед ним на столике, господи, во сколько же это обойдется, сто тридцать пять крон останется от пенсии, четыре пятьдесят в день: за четверть часа он исчерпал средства на много дней вперед. Никогда за все годы пребывания здесь не ощущал он бремя безденежья так остро, как сейчас; до сей поры его запросы не были чрезмерны: кружка пива в трактире, иногда чашка черного кофе, порой бутылка вина за партией в бридж — но как теперь выполнить желания Сандры?
Можно ли ей удивляться? Для почитателей было наградой, когда они получали право ее угостить. А наслаждение пищей и питьем — это последние чувственные радости, которые под конец остаются у человека…
Они не спеша возвращались в Иерусалимку. Богдан незаметно ощупывал шов в кармане, нет ли там дырки — то-то было бы весело, потерять золотой перстень с турмалином… Сандра сама предложила ему опереться на ее руку, они шли вместе, как старая супружеская чета на прогулке, бабки на скамье перед домом изумленно замолкли.
На площадке у ворот стояла машина, в окне второго этажа они увидели взволнованную Бархотку.
— Сын за мной приехал! — Она бежала по коридору. — Ах боже, Иржичек, я знала! — На лестнице Бархотка в смятении споткнулась и рухнула головой вперед; сестра Агея, сохранив присутствие духа, отбросила в сторону подносик с чаем и в последнюю минуту поймала ее. — Простите меня, — бормотала, заикаясь, Бархотка, белая как мел, — так долго сын не ехал… Ирка заплатит за чашку и за блюдечко…
Агея без единого слова упрека стала подбирать осколки посуды; подняла и одну потерянную домашнюю туфлю, хотела что-то сказать, но Бархотка уже спускалась с последних ступенек, мелко семеня и крепко держась обеими руками за перила.
Она ворвалась в кабинет, не помня даже, постучалась ли: за столом напротив директрисы сидел незнакомый мужчина. Бархотка стояла, обратившись в соляной столб, в растерянности переводила взгляд с одного на другого.
— Вы… вы приехали с моим Иркой?
Посетитель недоуменно покачал головой.
— Но ведь я из окна видела нашу машину, — сказала она, не понимая. — Ведь там снаружи стоит Иркина машина…
Директриса взглянула на ее ноги, одну в туфле, другую просто в чулке.
— Вы ошиблись, пани, вернитесь к себе к комнату. Вашему сыну я писала, я уверена, что и он напишет…
Агея уже собрала черепки, вытерла вокруг лестницу, Богдан с Сандрой, поднимаясь наверх, обменялись взглядом. Бархотка медленно брела по коридору; в руке она несла туфлю и при ходьбе слегка припадала на необутую ногу. Она шла все медленней, узкая спина резко закруглялась дугой. Вся в черном. Она не почувствовала, что ей смотрят в спину, не обернулась. У своей двери остановилась и стояла, как будто у нее не хватало смелости войти и взглянуть в лицо своей соседке.
— Может, выпьем чего-нибудь? — сказала Сандра. Они уселись под олеандром у ломберного столика. — У вас есть дети?
— Дочь.
— Она навещает вас?
— Она живет в Австралии.
Наступившая тишина требовала каких-то слов, он неохотно выдавил из себя необходимое объяснение.
— Я, наверное, никогда не умел начинать. Этапы жизни чем-то похожи на части композиции, все решает начальный мотив, он задает характер и общий тон, все дальнейшее — это только аппликация, развитие главной темы, и побочная тема уже, как правило, не спасает музыку. Когда я начинаю застегивать пиджак не с той пуговицы, то сначала ничего не замечаю, зато в конце выгляжу комично и весь набекрень… Где-то произошла ошибка, — отцовская любовь к дочерям часто некритична, что-то я упустил, вовремя не распознал; но вечер перед их отъездом в эмиграцию, когда я разом, без малейшей подготовки, был поставлен перед окончательным решением, я не забуду до смерти. По-видимому, я начал застегивать не с той пуговицы многие пиджаки в своей жизни.
Откуда-то с первого этажа донеслась перебранка двух женских голосов. Богдан помолчал.
— Это не она, это все зять, — сказал он неожиданно, но Сандра поняла.
— У молодых с нами никогда не будет ничего общего, — сказала она. — Откуда мы пришли, они не знают — а где окажутся они, этого нам не видать: так зачем все время требовать взаимопонимания? Тут дай бог самой в себе разобраться!
— Дело обстоит сложней. Молодые и старые живут в разном времени, движущемся с разной скоростью и имеющем разную ценность. И мы расплачиваемся за это противоречие. Сколько событий огромной важности вмещалось в какие-нибудь несколько часов нашего детства: тогда один день стоил месяцев нашей сегодняшней жизни. Что остается старым? Только переваривать последние крохи колоссального богатства тогдашнего молодого, роскошно «медлительного» времени…
— Что вы все делите людей на молодых и старых? Разве критерием служат лишь годы, потеря слуха или радикулит? Пока я сохраняю чувство юмора и способность вжиться в иную ситуацию, отличную от моей собственной, я не старая!
— Вам легко вживаться, вас всю жизнь учила этому сцена!..
Иерусалимка обедала. Закончилось хоровое бормотание «Отче наш», совершенное под руководством сестры Виргинии, вилки и ножи звякали о тарелки, из репродуктора лилась веселая и громкая музыка. Люди за столиками переговаривались, некоторые кричали, чтобы их слышали соседи и они сами. Но Сандра была странно тиха. Иногда она сидя выпрямлялась и будто застывала, только рука, лежащая на коленях, беспокойно крутила старинный перстень с жемчужиной, все еще молодые глаза безмолвно и безжалостно наблюдали мир вокруг. Она видела настороженный, осуждающий взгляд Шлёсарки, Софи, счастливую находкой браслета, священника, в сомнении потряхивающего над супом обвислыми щеками. Майор своим резким тенором объяснял кому-то разницу между отстрелкой и перестрелкой, Магиерка настойчиво внушал соседу, что должно все-таки быть такое вещество, которое, затвердев, образовало бы форму. Сандра уже знала, что полочка на стене, снабженная зеркальцем и несущая цветочный горшок, была делом его рук. Ревизор Фильц, сидевший за столиком напротив, увидел в этом зеркальце собственное лицо и, незаметно вытягивая худую шею, сосредоточенно и с опаской разглядывал себя в нем: подбородок, щеки, лоб, главное, лоб. Чуть поодаль был столик молчальников: еще способные воспринимать отдельные действия, они уже не в состоянии соединять их в единое целое. А еще дальше над нетронутой пищей сидела Бархотка — черная ленточка вокруг шеи, реденький пучок белых волос, сухие глаза без блеска, смотревшие в пустоту; в выражении этих глаз сегодня впервые появился будто след безумия.
А за столиком в углу одно место до сих пор пустовало. С приходом весны, объяснил недавно Сандре Староста, Форейтке для жизни необходимо приключение, как рыбе вода. Чепуха, какое там приключение, просто нет ее тут. Сандры здесь тоже недавно не было. В этом, наверное, и заключено отличие: как ни сопротивляйся, поселившись в Иерусалимке, ты каким-то образом теряешь не только свободу, но и дееспособность. А Форейтка вновь обрела и то и другое.
Взгляд Сандры скользнул по ниспадающим побегам традесканции: это цветок Иерусалимки, унифицированная, неприхотливая, бодрящая зелень, в народе ее называют «психами», в каждой комнате есть полочка с традесканцией, и в Сандриной есть, а в столовой три такие полочки, а психам место в психиатричке, вдруг подумалось ей. Она все быстрее крутила на пальце кольцо с жемчужиной, одна за столиком, выпрямившаяся и неподвижная, в чашке перед ней остывал жиденький натуральный кофе: в среду и в воскресенье кофе не ячменный, а настоящий.
Интересно, какое это ощущение — быть в бегах?..