Йонаш ухватился за перекладину над головой, уперся локтем в кровать и не спеша осмотрел Антонина Перка, нового соседа по комнате. В шкаф, разделенный на две половины, Перк повесил свой парадный костюм, вниз положил чемоданчик с кое-какими мелочами, и его переселение закончилось. Последние дни Перка вновь мучил застарелый ревматизм, и он с облегчением улегся в постель.

— А тебе известно хоть, кто здесь лежал до тебя? — сказал Йонаш.

— Нет, не известно. Меня переселили, потому что мое место хотел занять Подседник, потому что он не выносил Оутрату. Все время передвигаются коробочки.

Йонаш некоторое время сочинял ответ.

— И как ты позволяешь перекидывать себя, будто портянку? С койки на койку?

— Почему будто портянку? — обиделся Перк. — Я оказал услугу Подседнику, потому что он не выносил Оутрату. А другой раз мне кто-нибудь сослужит службу, когда я не смогу больше выносить тебя.

Йонаш уже опять лежал, запрокинув голову, глядя в окно на ветви старого клена. Это было его излюбленное зрелище. Если ветви клонятся в ту сторону, где часовня, то ветер дует с востока. Если же в противоположную, то ветер западный. Для Йонаша в них сосредоточилось движение всего внешнего мира. Прошло уже много лет с тех пор, как он попросил перевернуть ему постель — чтобы лежать ногами к окну: он смотрит, как с приходом весны набухают почки, как осенью опадает лист за листом. В морозы иной раз случается драма: на голую ветку сядет промерзшая ворона и долго там сидит в неподвижности. Может быть, она испытывает неясное чувство единства со всем живым, когда речь идет о жизни и смерти. Может быть, ей кажется, что ближе к зданию немножко теплей.

— Так знай: здесь перед тобой на постели умер Комарек. А я оказал ему последнюю услугу, как он помирал.

— Как так — ведь ты же не ходишь?

— А вот так. — И глаза Йонаша засветились. Он нащупал на полу свой костыль, левой рукой ухватился за перекладину, наклонился вперед, верхней частью костыля подтянул к себе койку соседа. — Вот так я его к себе притянул, обнаружив, что он уже покойник. В руках у меня большая сила, чтоб ты знал. Руки я ему сложил хорошенько, по-христиански, на груди, чтобы не сунули его в гроб бог знает как скрюченного; будто пьянчужку, свалившегося на меже. — Йонаш пытался наглядно представить перепуганному Перку оказанную им христианскую услугу. — Он еще теплый был, так что можно было. И глаза я ему закрыл, приятель. А потом я опять костылем отпихнул его обратно, вот так, чтобы не лежать мне с покойником почти что в одной постели. Потому что в руках у меня большая сила. А потом я, братец, уснул и проспал до утра, верно, от этих усилий.

Послышался негромкий удар кулачком в дверь, и вошел Магиерка.

Воскресенье — проклятый день. В будни редко, но бывает, что, заваленный работой, Магиерка до конца дня так и не выберется к Йонашу; в воскресенье такого никогда не случается.

— Привет, Алоиз, бог в помощь. Где твоя паспортина? И одевайся.

— С чего бы? — изумился Йонаш через какое-то время.

— Тут за тобой полиция приехала. И с девкой.

— С какой девкой?

— У которой от тебя тот ребенок.

Указательный палец Йонаша негодующе задвигался над периной.

— Знаешь что, Йозеф? Поцелуй меня в…

Магиерка подошел к перекошенной кровати Перка и пододвинул ее к стене.

— Я рад, ты мне аккурат нужен. Правда, что ты на гражданке был формовщик?

— Ну был. А что?

— Посоветоваться нужно. Можешь ты себе представить толстую свечку, на которой выдавлены всякие штучки? Ну там, лягушка-квакушка, либо святой Вацлав на коне, или, скажем, голая баба. Вот такую свечку я бы хотел отлить. Теперь думай: в чем?

— Я был формовщик в литейном цехе. Где ты найдешь формовочный песок в Иерусалимке?

— Думай об этом, Перк, — сказал Магиерка. — Мне нужно что-то такое, что сначала вроде теста, модель свечки этим можно облепить, а потом оно затвердеет, и туда наливается воск. И ты бы не остался в накладе: одну удачную свечку поставим тебе в головах, как помрешь.

— Да не собираюсь я в гроб ложиться, господи, — обозлился Перк. — Что вы все: один мне руки на груди крестом складывает, другой свечку в головах ставит…

— А тебе бы не мешало, Перк, переехав на новое место, дать промочить горло первому гостю, ежели ты душа христианская, — сказал Магиерка.

— Надо иметь с чего, ребята. Бутылку у меня выпил Подседник, который перебрался на мое место, на мою койку. Отпраздновал избавление от Оутраты. Когда ты без ног, у тебя одна судьба: ты лежишь, товарищи вокруг тебя бегают, галдят и пьют из твоей бутылки.

Магиерка понюхал букетик купены в стакане на столе. Такой невзрачный простой зеленый букетик, цветок, укрытый среди стольких листочков — для возвышения души не годится, но какой-то смысл должен в нем быть: вдруг он имеет лечебную силу! Кто знает, почему какая-то из сестер сунула в стакан именно купену? Может, это перст судьбы — не испробовать ли ее действие на Йонаше? Отравиться этой травой невозможно, впрочем, можно сначала дать попить отвару коту пани Александры или самому попробовать.

Открыв окно, он впустил в комнату свежий воздух — пусть пользуются эти двое. В кроне клена за окном гомонили зяблики, монотонно и тоненько попискивал, наверное, поползень.

— Доктор выходит за ворота замка, — сообщил Магиерка о событии во внешнем мире. — Не идет ли он пешком в город на обед? — Магиерка высунулся из окна, будто следя за доктором. На самом же деле намерения доктора его не интересовали. Он смотрел вдаль, аллея старых дубов вела к дамбе, будто проведенная по линейке, только за прудом дорога поворачивала к городку. В той стороне раздался треск мотора, и дед заволновался. Но опять успокоился: это шла не машина, а мотоцикл.

— Франечек приехал к старухе Крапковой, — объявил Магиерка, когда мотоцикл свернул на площадку перед Иерусалимкой. Из кармана он извлек оленя, сшитого из двух кусков бумазеи. С одной стороны олень был коричневый, как полагается, а с другой — голубой, цвета летнего неба: у Магиерки кончился подходящий материал; но не важно, в витрине олень будет стоять коричневым боком к зрителям. В другом кармане у Магиерки был мешочек с песком: концом кофейной ложки он начал набивать фигурку. Чтобы песок попал внутрь рогов, их приходилось делать неестественно большими; олень выглядел причудливо.

— Что толку от этих посетителей? — говорил Йонаш, обращаясь к окну. — Привезут тебе компот или там бутылку, какую я и сам могу купить. Без всяких посетителей.

Солнце наконец передвинулось. Йонашу уже не нужно было маневрировать головой на подушке. «Хватит, — подумал он, — что может быть противней в постели, чем воскресное солнце в лицо?»

По коридору приближались шаги, слышались приветствия, смех. Дед Магиерка на минуту окаменел. Он вопросительно взглянул на Йонаша, в его взгляде сквозила неуверенность; голос в коридоре показался ему знакомым. Но волнение, вызванное приходом гостей, стихло в комнате рядом, но не с той стороны, где Фильц, а с противоположной.

— Само собой. Чего нам тут не хватает? — громко заговорил Магиерка; краска опять возвращалась на его щеки. — Охота была вести с ними беседы. По мне, лучше всего тишина и покой.

— Все у меня есть, и ничего мне не надо! — кричал безногий Йонаш на постели. — Я тебе скажу, приятель, лучше всего никого не ждать, соблюдать свое спокойствие.

— А теперь вылазит из машины целое семейство, два, три, четыре, пять, шесть. Целый автобус, — развеселился Магиерка. — Двое маленьких, братец.

Указательный палец Йонаша угрожающе долбил перину.

— Додумаются же — таскать сюда детей. Детям место на площадке, а не на кладбище. Подай бутылку, Йозеф!

— Пустая она.

— Ну, ладно, скоро будет полная. Завтра пошлю. Нет, завтра нет, только в среду. В среду дают пенсию. Что, разве семьдесят крон мало? На эти деньги можно, говорю тебе, пять бутылок купить! Пошлю придурковатую Лойзку за бутылкой и приглашу тебя, старый разбойник. Будет бутылка и без всяких дурацких посетителей.

Пока он все это говорил долго и неспешно, Магиерка успел набить оленя.

— Поди, Йозеф, скажи там, пусть за стеной так не орут, я спать хочу! — Йонаш с минуту водил рукой по полу вдоль постели, нащупывая костыль, ухватил его, застучал яростно в стенку. — Тихо там, в доме должна быть тишина!

— Вечером кино будет, Алоиз. — Магиерка постарался переменить тему: соседи, честно говоря, никакого шуму не делали. — Специально для нас, «Старики на уборке хмеля».

Йонаш надолго задумался.

— Ну что они не оставят нас в покое? Что мы, мало надрывались на работе? Ну да ладно, пойду. Может, перед этим дадут что-нибудь веселенькое. Иногда перед фильмом бывают смешные вещи.

— Это было еще до войны, — сказал Магиерка.

— Ну что ты говоришь: до войны и кино-то, почитай что, не было.

— Да перед второй войной!

Йонаш помолчал.

— Ладно, черт с ним: пойду сегодня в кино. Кто сегодня дежурит — Бернарда? Если Бернарда, та здоровая, как два мужика. Скажешь Майору, Бернарда с Майором снесут меня в столовую. Для чего у нас председатель, а? Снесут меня в кино, и будет весело. От посетителей же — один пшик.

Магиерка зашил оленя, чтобы песок не сыпался.

— Думай про форму, Перк, в которой мы отольем свечку, — сказал он, уходя.

— А нельзя разве вырезать такой статуй из дерева, и дерево чем-нибудь намазать, чтоб горячий воск не прилипал?

— Однако же я машинист на пенсии, а никакой не мастер искусств, который умеет сделать святого Вацлава на коне так ловко, что хоть сейчас ставь на Вацлавской площади. Бумазейного оленя для витрины в Иерусалимке — пожалуйста, это я могу: но на широкую публику, тут, братец, особое искусство требуется. Если б я поднялся до скорого, так может быть. Но только судьба с каждым крутит по-своему, как ты высоко ни меть. Всю жизнь я мечтал ездить по нормальной колее и возить народ, а не породу или уголь от экскаватора. Возить мужиков на работу, на рыбную ловлю или к девчонкам. Но гляди: начал я на узкоколейке в шестьдесят сантиметров, а кончил на колее в один метр. А эта растреклятая колея сто сорок три с половиной, по какой возят людей на свадьбы и в дальние страны, так и осталась для Магиерки за семью замками.

— А при чем тут отливка свечек? — Перк даже приподнялся на локте.

— А при том, что в этом корень всего: по нормальным рельсам, по которым ездят и художники, ты как бы поднимаешься к высотам таланта. А ежели говорить об искусстве на публику, так мне надо в чем-то тиснуть готовую фигурку и в ту же форму вылить воск. Когда я поселюсь у своих молодых в доме, я, может, и начну с декоративных свечек, потому что, пока оборудуешь мастерскую приличным верстаком, пройдет немало времени, да и деньги на то надобны.

В коридоре, будто сигнал тревоги, загремел звонок: обед.

— Так не забудь, Перк: какая-нибудь масса, что сначала была бы как тесто, а потом застывала. Только не предлагай, пожалуйста, пластилин — с ним я тебя тотчас вытолкаю взашей, не посмотрю, что ты без ног…

Сон после воскресного обеда немногого стоит: посетители сократили время сегодняшней сиесты. Может быть, Богдан случайно столкнулся с Александрой, когда та выходила из дома. Она без колебаний присоединилась к нему.

— Сделайте что-нибудь, или я умру от тоски, — сказала она без предисловия.

— Как вы тут, собственно, очутились? — спросил он немного погодя.

— Да понимаете, дома меня все раздражало. Заниматься хозяйством — не моя стихия… Потом… два раза подряд у меня убежало молоко, представьте себе! Я швырнула кастрюльку в угол и пошла подала заявление.

В замешательстве он окинул взглядом местность.

На развилке остановился дневной автобус, из него вышло несколько человек, кто-то направился к замку, два-три — к Иерусалимке. Автобус стоял с работающим мотором, двери были открыты.

— Куда он идет? — спросила Александра.

— В Ветрную Льготу, три остановки отсюда. Там начинается погранзона.

— Сядем!

— Но…

— Скорей! А то уедет!

Не успел Богдан опомниться, как за ними с шипением закрылись двери; автобус тронулся.

За окнами весна достигла апогея. Солнце уже в полдень скрылось за тучами, но в хмуром свете пышно расцветшие фруктовые деревья выглядели еще торжественней.

Автобус катился — и Богдан испытывал тихое упоение нежданной переменой. «Такое дурачество мне и в голову не пришло бы», — подумал он с чувством тайного стыда. Пчелы трудились вокруг цветов, одна даже влетела через открытое окно в салон. Будь это тогда, он, может, поддавшись вдохновению момента, начал бы называть Александру Меллитой.

— Разве мог бы я тридцать лет назад подумать, что однажды мне доведется так вот ехать с вами?

— А чего вы тогда не подсели? Я в автобусах наездилась — ой-ой-ой!

Откуда в ней этот цинизм? Напрашивается банальный ответ: вы тогда были знаменитость, а я никто. Но он промолчал: сегодня такой ответ был бы не столько банален, сколько бестактен. Странная ситуация: два заинтересованных лица, из которых одному известно их краткое общее прошлое полностью — другому же ничего. На мгновение он закрыл глаза, мучительно стараясь припомнить ее тогдашний облик. Ему казалось, что он видит ее отчетливо: образ несбывшихся надежд любви никогда не тускнеет в памяти. Он заставил себя не оглянуться.

— У вас несколько длинное имя. Нельзя ли мне звать вас Ксандрой?

— Как-то мне это не нравится: похоже на Кассандру. Называйте меня Сандра.

Он благодарно пожал ее худую руку. Его тихую радость омрачила лишь одна легкая тень: дети и старики сходятся быстро, потому что и те и другие близки к общему, всеумиротворящему Неведомому. И все-таки Иерусалима в ту минуту представилась ему более похожей на пансионат, куда иной раз заглядывает интересный, несколько даже экстравагантный гость, чем на дом призрения с монашками и холодными каменными стенами.

Шоссе шло в гору, поднимаясь к зоне пограничных лесов, на дороге все чаще попадались оставленные, распадающиеся строения. «Вещи ветшают, — подумал он про себя, — наверное, это потому, что ветшаем мы сами». Справа от себя он ощущал присутствие Сандры. Он вызвал в себе представление о ее статной фигуре; на авансцене она никогда не кланялась так, как обычно кланяются женщины, но, не сгибая стана, низко склоняла голову; он точно помнит ее уверенную и волнующую походку, когда она после долгой овации наконец уходила за сцену; кто-нибудь из актеров вежливо придерживал ей занавес, и она через плечо с неподражаемым очарованием в последний раз кивала публике. Ах боже, почему тогда он не был более дерзок, зачем не проявил больше настойчивости и меньше излишнего почтения? Что могло бы произойти, если бы… С нынешней точки зрения, скорее всего ничего.

Один раз он послал ей цветы, в ту пору он жил не ахти как, розы стоили кучу денег, но она в тот вечер получила несколько букетов и как раз его прямо на авансцене разорила и разбросала розы в публику, записочка с восторженными словами восхищения улетела куда-то в оркестр. Какой смысл напоминать ей сейчас об этом вечере? Она ничего не вспомнила бы, как не помнила вообще о существовании Богдана. Может быть, она все обратила бы в грубую шутку, а на эти темы лучше не шутить, даже если все это и произошло в допотопную эру.

Автобус наконец дотащился до круга на конечной остановке: через полтора часа он пойдет обратно.

Едва наполовину заселенная деревенька. Массивные двухэтажные строения, дворы, заросшие крапивой и высокими будыльями борщевика; прошлогодними репейными семечками лакомились зяблики. Пройдет неспешно меланхолическая курица — нет собаки, чтоб погонять ее по двору. Среди заржавелых останков сельскохозяйственных машин — тишина запустения, только в каком-то из строений при порывах ветра устрашающе скрипела дверца, ведущая на сеновал, будто ее двигало привидение.

— Чем-то все это похоже на нас, — сказал Богдан. — Обломки. Мир повернут в одном направлении, все пути ведут назад, в страну, впереди ничейная земля.

— Не понимаю, что это за жизненная позиция — жить прошлым. Что ушло, то ушло, и черт с ним, со всем, что я когда накуролесила. Какое-такое ничто передо мной? У меня впереди еще много чего!

Он шел рядом с ней, немного скептически улыбаясь.

— Взгляните туда. — Она протянула руку у самых его глаз. Во дворе покинутой усадьбы он увидел скелет давно сгоревшей машины вермахта, поросший лопухами.

— Не туда, выше!

Над остовом машины возносилась огромная старая яблоня: широко раскинувшиеся ветви, сплошь покрытые цветами, казались принадлежащими другому измерению.

Единственный трактир встретил их прокуренным теплом. Под пожелтевшей бумажкой с надписью: четвертый разряд — они с удивлением обнаружили сидящих Магиерку, Старосту и бабку Форейтку, эта троица, по-видимому, приехала двенадцатичасовым автобусом. У Богдана камень с души свалился: за их столиком оставалось только одно свободное место, и вдобавок оно принадлежало деду Пецине; его Богдан и Сандра заметили только сейчас: он стоя следил за игрой в карты, которая шла за центральным столом небольшого помещения.

— Что за вымирающая деревня, что за ничейная земля? — сказала Сандра. — Десяток местных из верхушки сидят в воскресенье в трактире. А что им остается, если тут нет оперы?

Центром внимания Сандры стали игроки в карты за средним столом, предназначавшимся, по-видимому, для избранных. Чернобородый лесник с собакой, лежащей у его ног, худощавый молодой человек в очках, на вид учитель начальной школы, милиционер в расстегнутом кителе. Четвертого игрока, заведующего местным кооперативом, Богдан знал: раньше тот заведовал магазином в городке. С той поры он заметно раздобрел: когда он поднимал поллитровую кружку ко рту, то казалось, что его темный воскресный костюм вот-вот затрещит на нем по всем швам.

Столик у окна был женский: над малиновой водой и черным кофе за ним в бездействии томились супруги игроков. Следующий карточный стол принадлежал пограничникам: около них торчал совсем маленький мальчик в новых джинсах. Он не понимал их специальных картежных восклицаний, но за игрой следил увлеченно, полуоткрыв рот.

Трактирщик наметанным оком сразу же определил принадлежность Сандры и Богдана; их приход отнюдь не вызвал у него восторга: выручки от обитателей Иерусалимки никакой, только последний столик займут. Вслед за ними пришел и водитель автобуса: буфетчик ножом срезал пену, долил пива и, не говоря ни слова, покровительственно поставил кружку перед шофером.

Форейтка, вытянув свой сиранодебержеракский нос, через плечо с интересом поглядывала на игру парней в военной форме, со знаком собачьей головы в петлицах.

— Да что пограничники, это красавцы-мальчики, — сказала она без предисловия. И, наклонившись к Старосте: — С такими я бы мигом сговорилась.

— Мы тоже, бабуся, — ответил один из пограничников, не отрывая глаз от карт. — Только я не хотел бы выйти на гражданку женатым.

Игроки нимало не обеспокоились, казалось, Форейтку здесь хорошо знают. Зато Сандра радостно заиграла худыми плечами.

— А хороша борода у вас, пан лесничий. — Форейтка ткнула локтем соседа. Она немножко подвинула стул, чтобы лучше видеть центральный стол. — Только в такой бороде заводится всякое насекомое. Моль, к примеру. Но и уховертка тоже может забраться.

Лесник поперхнулся, громко припечатал карту к столу. Недружелюбно глянул на болельщика за своей спиной. Но дедушка Пецина стоял тихо и аккуратно, в игру не вмешиваясь.

— Колтун у него в бороде наверняка есть, — сказала Форейтка, не спуская с лесника заинтересованного взгляда. — Вы помните, мальчики, старого Ауэргана, ну, того, что прошлый год помер? Как он однажды сбрил бороду? И чего только под ней не обнаружилось! Чистая мусорная куча.

— Не сердитесь, дедушка, но мне действует на нервы, когда вы так за мной стоите, — сказал лесник. — Пиво деду! — крикнул он трактирщику. — И подите с ним за свой столик, отец.

Пецина получил у стойки пиво и радостно засеменил к Старостину столу; Форейтка тотчас же к нему приложилась.

— С виду можно подумать, такой лесничий только прогуливается с ружьишком по лесу, однако же и у него есть свои заботы, — тихонько рассуждала Форейтка. Но что тихо для бабки — то слышно и в соседнем доме. — Слыхала я, подцепил он гдей-то одну такую болезнь, — сказала она в моментально наступившей тишине.

— Казан, куш! — крикнул лесник и яростно запустил пятерню в свою бороду. Пес, безвинно схлопотавший пинок, взвизгнул и обиженно перелег подальше.

— Откуда вы знаете? — громко усомнился старичок Пецина.

— Учительница сказывала.

— Которая? Та, наша? — спросил Староста.

— Такую страшилу он бы до себя не допустил! Ведь он мужик в самой силе, это только от бороды он старый кажется. Учительница из Михловиц.

Пецина держал ладонь у уха, наклоняя седую, коротко остриженную голову к бабке.

— А откуда ей знать, молодой учительнице, что у пана лесничего такое дело?

— Небось поглядела! — кричала Форейтка ему в ухо.

Малыш в джинсах слушал, открыв рот. Староста ткнул соседку в бок. Форейтка, проявив понимание, перевела разговор на другое.

— Чтой-то костюм ему маловат, пану Навратилу-то! — сказала она. Вытерев губы, она кивнула в сторону лесникова соседа за столом картежников. — Он его небось шил, чтоб в церкви служить, а не в кооперации. Кооператив — золотое нно, там не красть мудрено!

— Иду! — крикнул пан Навратил и громко закашлялся, так что даже шея у него надулась и потемнела.

Милиционер на минуту оторвался от игры, рассеянно обследовал сначала бороду лесника, потом бросил взгляд на пана Навратила и застегнул верхнюю пуговку своего кителя.

— Это правда, что Навратил испортил дочку Конечного? — обратилась Форейтка с тихим вопросом к местным жителям за соседним столиком.

Сандра с упоением пила пиво. Богдан вдруг почувствовал опасение: а что, если объектом внимания Форейтки станет Сандра? Но он тут же успокоился: Форейтка на хорах ни с того ни с сего в порыве внезапной благосклонности обняла его за плечи; в этом жесте была благодарность за заступничество при недавнем расследовании.

— Который Навратил? — поинтересовался Магиерка.

— А сколько их тут? Небось пан заведующий, — указала она, протянув руку. В углу пограничников кто-то взвизгнул от восторга; отвлекшись от игры, все с интересом посмотрели в направлении женского стола, стоявшего у окна: дебелая дама в нарядном платье покраснела и округлившимися глазами взглянула на своего супруга. Завмаг весь сжался и сделал странное круговое движение головой, словно хотел винтом уйти под стол.

— Сулил он ей будто бы златые горы и свою мегеру обещался выставить, а на ней жениться! — говорила Форейтка на ухо Старосте; она опять с чувством отхлебнула пива из кружки Пецины.

— А ну держись! — вдруг крикнул пан Навратил. — Пиво старой пани, — загудел он, оборотясь в сторону трактирщика, уши его кроваво пылали, в глазах была мольба о помощи. — Ведь все мы когда-нибудь состаримся, а, ребята?.. — сказал он милиционеру с улыбкой, но на лице его выступила испарина.

Трактирщик, довольный, нацедил новую кружку. Лесник, на удивление всем, встал, положив карты, и сам в избытке чувств понес кружку Форейтке на стол, даже руку на плече у нее подержал.

— Скажи, благодарю, мол, — молвила бабка. — Есть еще все-таки на земле люди с пониманием. Когда им самим везет, они и другим подкидывают, и так оно и должно быть промеж людей. — Она одним духом ополовинила кружку, на кончике носа у нее осталась шапочка пены. Немного погодя перед ней появилась новая кружка пива и анонимный двойной ром.

— Дай бог здоровья красавцам-мальчикам! — мигом угадала бабка угощающих.

— Давайте, бабуля, опрокидывайте, — подначивали ее стражи границ. Она отпила половину, остальное пододвинула Пецине.

— Выпей, болезный. Нам, семидесятикронным, надо держаться вместе. Однако с осторожностью, дедуля, чтоб не получилось с тобой, как с паном Навратилом!

— Как это? — благодарно заинтересовался Пецина; остаток рома он запил пивом, розовое лицо его разгладилось, будто по нему прошлись утюгом.

— Говаривают, Навратил, когда поддаст, может и на козу влезть, — кричала Форейтка — из опасения, что от внимания Пецины ускользнет что-нибудь существенное. — Он бы изнасиловал и добермана пана лесничего! Да вот дочка Конечного могла бы порассказать…

Пограничники в своем углу ликовали, Сандра тоже.

— Кто-кто могла бы порассказать? — Пецина сложил ладонь рупором.

— Да Конечного дочка, которой он сделал ребе…

— Ну что ж, друзья, поиграли и будет, на сегодня мы наигрались выше головы. — Пан Навратил бросил карты и встал, воротничок рубашки врезался в его толстую шею. По широкой дуге он обогнул стол с разъяренной супругой, подошел к водителю автобуса.

— Христа ради прошу: встань, скажи уезжаем, жми отсюда во всю…

— Не могу, дружище, у меня расписание…

— Так хотя бы сядь за руль и гуди, пусть эти четыре мумии вылезут отсюда!

Сандра вышла из-за стола, Магиерка тотчас же этим воспользовался и занял ее место.

— Я приехал за донником, но главное, за валерьяной: ближе всего к нам валерьяна растет как раз в Ветрной Льготе, чуть ли не повдоль деревни. Корень хоть и пахнет кошками, но зато от судорог при шалой натуре-то так ничто не помогает. А как мы теперь, помимо пани Софи, имеем еще и паничку Александру, я всего взял малость побольше. — Он указал в угол; там лежал старый вещевой мешок, битком набитый всякими травами.

Богдан нахмурился.

— Не в обиду вам будь сказано, — старик поскреб за ухом, — но я и цирцеи прихватил, что помогает оттянуть кровь от головы, главное влюбленным, и лопух кучерявый — способствует росту волос, когда проглядывает плешь.

Богдан искоса поглядывал, не возвращается ли Сандра. Магиерка попивал пиво, которое принес со своего стола.

— И еще я раздумывал о разном, и знаете, кое-что придумал. Когда вернусь я к нашим молодым в дом, у меня там будет мастерская. Я еще могу кой-чего подремонтировать, изготовить — и не обязательно для дела, это может быть и вещь для утешения сердца. А теперь, пан Павлус, мотайте на ус: что, ежели нам с вами соединиться?..

Богдан не понимал.

— Мои ловкие руки — ваша умная голова, знающая толк в — как это говорится — в искусстве. Вам не приходило на ум, что мы с вами и подработать могли бы? Вы же знаете, мамона лакомая меня не прельщает: просто хорошо бы не обременять молодых, да и долг за домишко помочь им выплатить. И от вас тоже была бы польза: все заработки пополам…

Сандра возвратилась; видя рассеянность Богдана, Магиерка рассудил, что момент для серьезных разговоров о жизни выбран не самый подходящий, и встал, освобождая место даме.

— Обмозгуйте как следует это дело, пан Павлус, я, чай, у вас всегда на глазах…

Взрыв смеха, раздавшийся в углу пограничников, и победоносная физиономия Форейтки вернули Богдана к действительности. Хохочущий трактирщик повернулся к гостям спиной: хватит, повеселился. Во всем нужно знать меру и ориентироваться на твердый доход, а его обеспечивает местная клиентура.

— Что нового в вашем приюте? — Он решил отвлечь внимание от центрального стола окончательно. Вопрос был адресован Старосте.

— В Иерусалимке много нового не бывает. Это все равно что спрашивать, что нового на кладбище, — отвечал Староста. — Вот в аккурат прибавилась у нас актрисочка, так сказать Принцесса Чардаша. — Он оглянулся на стол Богдана.

— А на Лойзку с весной опять, как говорится, бзик нашел, — вмешалась в разговор Форейтка, возбужденная успехом у публики: после второго бокала рома и нескольких кружек пива глаза у нее светились, как у кошки ночью.

— А что вы под этим подразумеваете, бабуля? — Пограничникам было желательно объяснение.

— Вы и сами отлично знаете, плуты зеленые, — погрозила им кулачком Форейтка. — Дед Перк сказывал — он ведь, когда ноги ему служат, часами может сидеть с удочкой на берегу пруда, — Лойзка давеча караулила за дубом у дороги. И все никто не шел, а потом идет наш заведующий Шимандл, ну тот, что кооперативом в городке заведует. Лойзка ему из-за дуба: ку-ку! и вот так показала — грязной ладонью Форейтка дважды хлопнула сверху по сжатой в кулак руке. — Пан Шимандл оглянулся по сторонам и перекинул ее прямо на дамбе через тот сук, что нависает над водой. Даже шляпу при этом не снял.

— Ну, этот Перк часто присочиняет, — заговорил Магиерка таким тоном, будто извинялся перед трактирщиком. — Случись на дороге машина, их бы было видно: я так думаю, он это сделал на тропке, что ведет вниз к воде.

— До чего же эти кооператоры падки на баб. — Форейтка допила пиво и со стуком поставила стакан. — Это все от зазнайства. Когда кому везет, он не знает, как своих глистов угомонить…

— Едем обратно, — встал наконец водитель, за ним поднялись и гости из Иерусалимки. Староста подкатился к пану Навратилу, Богдан, расплачиваясь, поймал краем уха обрывок разговора.

— …Ты рехнулся, мужик, являться ко мне в воскресенье, да еще в трактир?..

— Я уже два раза ездил на вокзал выгружать вагон, — укоризненно прошептал Староста, — машина кооперативная там была, а из артели лесозаготовителей — нет! Кто будет оплачивать за проезд взад-назад, да и за сегодняшний автобус тоже?

— Сидите дома и ждите, когда я вам сообщу, черт, — зашипел пан Навратил, искоса поглядывая на милиционера. — И отойдите от меня!..

Шесть участников загородной прогулки ехали обратно, Староста со своими сел неподалеку от Богдана и Сандры: в этом жесте прочитывалось намерение уничтожить существовавший до сих пор барьер. До первой деревни они ехали в автобусе одни. Упоительное чувство: большой автобус мчался по дороге, будто специально для них. И еще тепло было на сердце от сэкономленной платы за проезд: водитель, влезая в автобус, сделал вид, словно их не заметил.

Автобус спускался в долину, перед ними расстилалась чешская земля. Тучи к вечеру разошлись, солнце косыми лучами озарило волнистые полоски полей, пашни и зеленые всходы, рощицы, синие кружочки далеких прудов. Одинокие деревья в цвету заволновались от теплого вечернего ветра, как белые невесты. Такая знакомая, близкая сердцу картина, мягкие пастельные переходы. На севере у горизонта поднималась драматическая туча, подобная замку, возносящему вверх свои этажи, ее ровное основание внизу порозовело.

Веселое приключение в самом начале — хороший старт, подумалось Богдану; он благодарно пожал руку Сандре. Старт — куда?.. Чепуха, и, уж конечно, не вначале.

Наискосок перед собой он видел некрасивое лицо Форейтки. Он заметил, что и ее — после торжественного возлияния рома, водки и пива — заинтересовала розовая туча на северной стороне. В метаморфозах тучи чувствовалось напряжение, тоска по неизведанному. Дали и перемены, беспокойство и вызов. Все волнение наступающей весны сконцентрировалось в ней; дед Пецина что-то кричал Форейтке, но бабка не воспринимала.

Автобус остановился у поворота к замку. Богдан подал руку Сандре, помогая сойти. В автобус садились последние воскресные посетители Иерусалимки, но Форейтка не трогалась с места.

— Приехали, чегой-то с вами? — дрожащим голоском кричал ей Пецина, качаясь на подножке.

— Ужин свой дарю вам, он все равно простыл, — крикнула Форейтка. Она говорила еще что-то, но ее голос был заглушен грохотом закрываемых дверей. Пятеро оставшихся ошарашенно смотрели вслед уезжающему автобусу.

— Вот теперь ясно, что настала весна, — заговорил Богдан, когда автобус свернул в аллею на дамбе. И разом осекся: ах ты…

Магиерка, стоявший рядом с ним, молчал в замешательстве. Наконец от лица всех высказался Староста:

— Так значит все-таки… — Он обратился к Богдану не без ехидства: — Видите, а вы ее защищали… Вот ведь хитрость, не сразу бежать, а через пару дней!

Гул мотора затихал, стволы старых дубов на мгновение вспыхнули белым, когда водитель дальним светом подстегнул велосипедиста, выехавшего на середину дороги.