За елями внизу, еще довольно далеко, поблескивало зеленое око небольшого пруда перед первыми домишками Орешанки. Только теперь, после трехчасовой ходьбы, почти у цели, Мартину явилась мысль: зачем, собственно, я сюда иду? Инерция привычки?

Над лесом парил в воздухе хищник. Каким-то образом его полет подчеркивал тишину, объявшую край. Орел? Сокол или ястреб? Габор бы сразу распознал…

Мартин сел на пень у дороги — отдохнуть.

Мы больше не хотим работать с тобой. Хотя мы ничего не можем доказать, мы тебе уже не доверяем. Лацо говорит мало, но то, что он скажет, звучит почему-то непререкаемо.

Над долиной неподвижно висели прозрачные испарения. Над первым орешанским домиком прямо вверх поднималась струйка дыма. Расплывалась только на большой высоте. У Мартина было хорошее зрение: три еле заметных голубых пятнышка там, вдалеке — это глиняные кружки, сохнущие на кольях плетня. Солнце немного переместилось по безоблачному небу, заиграли на воде золотистые блестки, вроде солнечных зайчиков, которые мальчишки пускают в глаза; Мартин чуть-чуть отвернул голову.

Молчание у костра. Вместо баек про графиню Гуттманн-Эстергази — тишина, тяжелая, как каменная глыба.

С земли наискось вверх полетела паутинка бабьего лета; Мартин хотел поймать ее — не дотянулся. Ласточки и стайки воробьев унесли с собой летнее оживление; остался умиротворяющий покой, словно природа немного обессилела. Покой или покорность судьбе?

Блики на пруду погасли, солнце теперь ослепительно зажгло окно домика с алой геранью в горшочке. На тропках, протоптанных скотиной, словно выведенных по линейке, тут и там белели козы. Тишина была пропитана запахами леса, увядающей травы и горных ручьев.

Собирай свои манатки и чеши отсюда. Но — куда? Привыкаешь ведь к месту, срастаешься с ним. Не со всяким; но есть места, с которыми срастаешься до боли в сердце…

Что-то мелькнуло за деревьями: женское платье. Уединение нарушено; Мартин поднялся, пошел. Судя по фигуре, женщина была молода; она шла, склонив голову, пересекла его дорогу. Удивился: Розита! В руке она держала гриб.

— Привет, Яношик! — Розита подняла подбритые брови, глянула на дорожку за его спиной. — А где же все?

— Не знаю. — Мартин сказал правду. — Может, придут позднее.

Ярко-красный свежий лак на ногтях, в руке пахучий гриб и горящая сигарета. Как-то все это не согласовывалось. И ведь по субботним вечерам и по воскресеньям в трактире Лебовичовой самый разгар…

— Как это ты оказалась в лесу? — спросил Мартин.

— А ты еще не знаешь, что нашей хозяйки уже нет?

Мартин так и прирос к месту.

— Да; вдруг что-то нашло на нее, собрала она два чемодана… С меня, говорит, хватит. Дура я, что ли, ждать, как овца, мясника с топором? Нет мне никакого интереса отправляться в гетто или в концлагерь. Ты, Ружа, веди пока дело вроде для Куличка; как вернусь через годик-другой, хочу найти свое заведение в таком же порядке, в каком его оставляю. Ну, девочки, да хранит вас тут ваш гойский господь бог! Поздно вечером приехала машина, Эстер уложила в нее свои чемоданчики и была такова.

Мартин несколько пришел в себя.

— У Лебовичихи нюх всегда был поострее, чем у ее единоверцев, которые бродят как привидения да ждут, что будет, — сказала Розита. — Куличок, видно, поднял тревогу, потому что нынче утром к нам заявился какой-то в штатском — ну, да ведь я узнаю сыщика с первого взгляда, хоть бы и в темноте! Так и вышло: тип этот все разнюхивает, что да как, с кем она водила знакомство, куда могла смыться… Кстати, если ваши явятся сегодня в полном составе, им, может, негде будет ночевать, — добавила она. — Ножик у тебя есть?

Он подал ей старый скаутский складной нож.

— Что за мужчина без ножа, правда? — улыбнулась Розита. — Порядочный ножичек, чего только не разрежет!

Розита разрезала гриб, он оказался червивым. Она далеко отбросила его не женским, мальчишеским замахом.

— Почему негде будет ночевать? — спросил Мартин.

— А в комнате расположился тот, который про Лебовичиху вынюхивает; может, и на ночь останется. — Поставив ногу на пень, Розита листом лопуха стерла грязь с пробковой подошвы; закачался на цепочке золотой старинный крестик. — Гривенник у тебя найдется? — Она высоко задрала юбку, монеткой подцепила чулок, укрепила в пряжке. Дунула дымом прямо в лицо Мартину. — Посидим немножко?

Мартин заколебался.

— Лучше вечером, — сказал он.

— За нами ведь уже не следит Эстер! — Розита взяла Мартина под руку. — Вечером! Почему всегда — после Лацо? Могу я хоть разик…

Где-то далеко, слабо, прогремел взрыв. Видно, бабахнули где-то в карьерах. Эхо перекатывалось со склона на склон. Хищная птица в небе встревожилась, изменила направление, скрылась за лесом.

— Лацо, может, и не придет, — сказал Мартин.

Странный грохот. Ведь по субботам в карьерах не ведут взрывные работы. И словацкая армия давно отвоевала у Польши свои северные Кисуцы с Явориной…

Розита села, потушила окурок о ствол дерева. Легла прямо на дорожке, заросшей травой, руки закинула за голову. Мартин поколебался, но все-таки сел рядом. Она неторопливым жестом сунула ему руку под рубашку, расстегнутую на груди.

— Слушай, как-то не годится. В лесу, за деньги…

— Никаких денег! — возразила Розита, не выпуская из зубов травинку. — Может, ты мне с самого начала понравился. Может, ты был лучше всех.

— Почему это — был?

— А я, может, уеду отсюда, — не сразу ответила Розита. — Разонравилось мне тут. Может, лучше убраться отсюда, понимаешь? — Она покосилась на него краем глаза. — Теперь меня тут все раздражает. Коровьи лепешки на дороге, вонючие бабы, кукареку петухов в четыре утра, прожорливая Ружа… И бог знает почему-то еще эти, в черных мундирах, в сапогах. Пока была здесь Эстер, еще куда ни шло; а Куличок — дубина, всего три дня командует, и уже мне опротивел. Нет, уехать, да сразу — понимаешь?

Розита помолчала.

— Я ведь еще не так стара. Скажи-ка: я тебе кажусь старой?

Она расстегнула три пуговички своей блузки, блеснула на солнце золотенькая бретелька. Вцепившись в густую черную поросль на груди Мартина, она неумолимо тянула его на себя.

— Вот умора! — вдруг рассмеялась она. — Обычно бывает наоборот, не привыкла я, чтоб партнеры ломались… Может, это в последний раз, — добавила она тихо, совсем другим тоном и отпустила его.

Коснулась его виска — но так, чтоб это не было похоже на ласку. Провела пальцами по его губам — ее пальцы пахли грибом и сигаретой. Мартин вдруг увидел, что у нее красивые глаза.

— Глаза у тебя, как у благородного зверя, — сказал он. — Такие естественные и равнодушные, отдельные от души. Красивые — как бы сами по себе. Не такие, какие бывают у женщин, когда они говорят о любви.

— А кто тут говорит о любви? — Она рывком притянула его на себя.

Потом они вместе прошли часть дороги. Розита, казалось Мартину, становилась все беспокойнее.

— Ты еще пойдешь к нам? Я думала, не пойдешь. Раз ваши не пришли. — Она помолчала. — Я-то мечтала, когда-нибудь выйдет так, словно у нас с тобой свиданье в лесу…

— Я пить хочу, как верблюд. И есть тоже.

— Я не пойду с тобой. Это может не понравиться Куличку. Приду позднее, вроде мы и не виделись.

Она смотрела, как он уходит, стояла неподвижно, опустив руки, и не отрываясь смотрела ему в спину. Потом вынула из кармана в юбке сигарету, не глядя стала прикуривать, не замечая, что ломает спичку за спичкой.

В трактире, как всегда, было темновато. Сначала Мартин разглядел лишь неясные силуэты немногих посетителей. Юрай Питоняк сидел на своем обычном месте, положив рядом с пивной кружкой свою черную, усаженную бляхами, шляпу. На нем была праздничная, с красной вышивкой, рубашка, суконные расшитые штаны с двойной ширины поясом, на ногах — «дипломатки». За угловым столом сидел над пустой кружкой Адольфек, уставившись в пространство. С той поры как от Бородача ушла жена, Адольфек по видимости ничем не отличался от других людей. Только никто больше не слышал, чтоб он бывал веселым. Изменился и его внешний облик: он перестал бриться, на щеках выросла реденькая, венчиком, бородка, под носом выбилась подковка усов.

Шимен Сидро, на лавке у стены, сосредоточенно латал свою куртку, склонив к плечу курчавую голову. Колечко пейса торчало у его виска. Со двора доносились размеренные звенящие удары топора: управляющий заведением колол сосновые поленья.

— Наступлю на выю твою и стану немного выше, — внезапно промолвил Адольфек, не смущаясь отсутствием слушателей. — Но если наступить на выю десятерым — достигну ли неба? Кто возвысился, будет унижен, рек господь. Угости пивом нуждающегося, — тем же тоном продолжал он, сохраняя неподвижность, и только по направлению его взгляда Мартин понял, что воззвание адресовано Питоняку.

Ружа решила зажечь лампу. Проходя мимо Мартина, сердечно шлепнула его по спине в знак приветствия. Взобралась на стул, на цыпочки поднялась, на ее толстых красных икрах заиграли мышцы. Зажгла горелку, все на секунду прищурились, ослепленные светом.

— Где же ты нынче оставил татаровцев? — кинула Ружа Мартину.

Слезла со стула, у стойки ножом срезала пену с одной кружки на другую, кружку долила — для Адольфека.

— Не знаю, почему их до сих пор нет, — ответил Мартин. — Пожалуй, еще придут.

Удары топора смолкли. В распивочную вошел Куличок, управляющий. Его рассеянный взгляд обежал посетителей, остановился на Шимене.

— Это что за порядки?! — Куличок подбоченился. — Пан работник тут шьет себе, когда хозяин с дровами бьется! Ты что, не мог сразу выйти? Чтоб мне этого больше не было! Марш к дровам!

Шимен поднял на него свои красивые, темно-меланхолические семитские глаза — казалось, он не совсем всерьез принимает нового шефа. Он не спеша пошел в свою каморку со входом со двора, положил на место куртку и лишь после этого отправился к колоде, в которую был воткнут колун. А управляющий стал бесцельно слоняться по распивочной, глухо, про себя, бормоча ругательства — досадовал, зачем взялся дрова колоть, ведь посетители наверняка смекнули, что это инерция после верховного владычества Эстер.

Керосиновая лампа вдруг громко фукнула и погасла. Секунды три длилось ошеломленное молчание.

— Кто-то помрет, — в полном мраке произнес Куличок.

Он стал на ощупь шарить в ящике, нашел наконец спички, с их помощью — свечу.

— Руженка, что же ты не накачала лампу как следует?

— А там было довольно, — возразила Ружа, влезая на стул; вскоре зажегся свет.

А тишина все длилась. Только во дворе застучал колун в руках Шимена.

— Алчность охватила мир. Жажда крови и продажная глупость. Брат уже не знает брата, и лихоимцы ползают во мраке, вымаливая благосклонность царей. Но что это за цари, если они только притесняют подданных и за Иудины сребреники скупают души?

— Пиво Адольфеку, — сказал Мартин, а беспокойство, гнездящееся у него где-то в темени, не проходило.

Со двора доносились равномерные глухие удары колуна. Мартин, сам не зная зачем, стал их считать. Насчитал двадцать семь; после этого они прекратились.

— Я думал, Шимен будет играть, — произнес он негромко, только чтоб нарушить это долгое, как после разгрома на Белой Горе[89], молчание.

— Если он управился с работой, которую я ему поручил, пускай играет, — рассудил управляющий; он открыл окно во двор, крикнул отдыхающему работнику. — Если ты все переделал, иди сюда, играть будешь!

На дворе валялось еще несколько толстых поленьев, но Шимен довольно охотно всадил колун в колоду и вошел внутрь.

Явилась Розита, танцующей походкой пересекла распивочную, на Мартина и не оглянулась.

— А, Розита, много ли грибков нам принесла? — встретил ее управляющий.

— Все червивые оказались. Я их выбросила.

— Стало быть, зря ходила? — разочарованно протянул Куличок и украдкой глянул на ее красивые ноги.

Розита не ответила. Ушла в кухню, подняла крышку кастрюльки на плите — кипит ли вода.

Шимен вынес скрипчонку, стал громко настраивать. Затем отошел на свое, уже немножко вытоптанное местечко под панно «Кушайте на здоровье», твердо уперся ногами в пол и заиграл:

Розита с чашкой кофе подсела к Юраю Питоняку. Перед этим, в кухне, управляющий сделал ей выговор. Розита свою вину признала и, чтоб искупить опоздание, теперь без долгих церемоний обняла Питоняка за шею.

— Кто верный твой, а кто — Иуда?! — выкрикнул Адольфек, с возмущенным видом хлебнув дареного пива. На его спутанных усах осела белоснежная пена, он ее не вытер.

Шимен пилил струны свеженаканифоленным смычком, музыка, забивая уши, заполнила трактир до последнего уголка.

Юрай Питоняк встал, поправил свой широкий пояс с бляхами; вместе с Розитой стал подниматься по лестнице. Каждая ступенька под их ногами скрипела по-своему.

В верхнем коридоре навстречу им попался человек; человек этот медленно спустился в ярко освещенную распивочную. Мартин с любопытством поднял на него глаза — и сердце у него остановилось: тот самый, который тогда, в больнице, допрашивал толстяка, соседа Мартина по койке… В один миг зудящая слабость охватила ноги — если б Мартин не сидел, они бы подкосились…

«Прочь отсюда! — мелькнуло в голове. — Во двор, перемахнуть через забор и сломя голову — в лес, подальше от Рагули…» Но сладковатая судорога в низу живота парализовала его. Он знал эту судорогу — она появлялась у него всегда, когда он смотрел в глубокую пропасть. А пропасть, раскрывшаяся перед ним в эту минуту, казалась бездонной; нет, этот человек явился сюда не только разыскивать скрывшуюся Эстер…