Наконец все было готово к буксировке трактора. Гержак в женском фартучке вышел из барака, обе руки в муке. Шофер вел ревущий грузовик на первой скорости, натягивая трос.

— Можно? — высунувшись из кабины, крикнул он назад.

— Валяй! — ответил Хацар: сквозь семь дырок в его шапочке торчали волосы.

Грузовик дернул, пошел быстрее; двинулся на тросе и трактор.

Татаровцы вздохнули. Паскудное дело — корчевать пни вручную. И потом: когда ты прокладываешь дорогу в лесу с помощью кирки да лопаты — ты просто землекоп. А когда у тебя тяжелый гусеничный трактор, — это уже строительство.

— Не сожрите мои кнедлики, дьяволы! Я их сорок штук навалял, сорок — моих! — орал Хацар; лязг гусениц заглушал его голос, для верности он поднял четыре пальца.

Возвращаясь из Орешанки, татаровцы нарвали полмешка поздних слив, и сегодня ранним утром Гержак замесил огромную кучу теста; однако приготовить к вечеру три сотни кнедликов — с этим не справился бы даже шеф-повар братиславского «Карлтона».

— Дивлюсь я, как он еще о жратве думать может. — Ондрей хлопнул изуродованной рукой по районной газете.

Газету оставил им шофер грузовика, и сообщения в ней были тревожными.

«Подрывные большевистские элементы снова пытаются мутить воду… Незаконное укрывательство оружия… Первый «невинный» шаг по ложному пути: пактирование с лютеранами… Суровая, но заслуженная кара недругам Словацкого государства… Опасный путь крестьянина Дереша из Орешанки: от отрицания бога к государственной измене, в итоге — Илава… Лютеранин Фазуля — его сообщник…»

Татаровцы почти не разговаривали за работой. Сложенная газета торчала из кармана Лацо, притягивая их молчаливое любопытство. В минуты передышки они по очереди брали газету, хотя уже чуть ли не наизусть запомнили грозное сообщение. В полдень газета торчала из кармана Учителя, затем — Гержака. И только уже под самый вечер Ондрей Чепурко подложил ее в свои ботинки, промокшие на мокрой траве после сильного ливня, прошедшего во второй половине дня.

Вечером Гержак отсчитал и отложил в сторону сорок кнедликов со сливами — для Хацара. Остальные бросил в котел с кипящей водой (в этом же котле иногда кипятили белье). Но разговор не завязывался даже теперь. Наконец Кисс подошел к Лацо:

— Не идут у меня из головы эти ищейки. Чего им от нас было надо?..

Лацо чистил свои парадные штиблеты и молчал.

— Кнедлики со сливами… Не можете вы от меня требовать, чтоб я их ел, — проговорил Габор и вышел на воздух.

Это было всем понятно: душа браконьера, охотника на медведей… Можно ли ожидать, чтоб кнедликами питались волки или рыси?

Из нового, гораздо дальше расположенного ледника Габор вынес кусок мяса. Напрасно его уговаривали, что делать новый тайник бессмысленно: если Бородач захочет, приведет собаку, а собака все равно и новый учует. В том-то и дело, братики, возражал Габор, что Бородач не приведет собаку. Разве кто-нибудь опять настучит. А если поступит донос, что еще останется делать старику, как не явиться сюда и устроить нам родео?

От груды кнедликов на столе поднимался пар, как в бане. Учителю, чтоб видеть свою тарелку, пришлось снять запотевшие очки. Габор, обойдя стол, показал Мартину кусок сырого мяса:

— Не олененок, не заяц и не кролик. Это свиной окорок, который мы купили у Эстер Лебовичовой…

— Почему… Мне-то что за дело? — побледнел Мартин.

— Один раз тебе до этого было дело. Не хочется мне опять угощаться мясом за сто крон.

— Это неправда! — стукнул Мартин по столу. — Не я на вас донес!

— А кто?

— Лесник Ткач! — Мартин готов был проглотить эти слова в тот самый миг, как они у него вырвались — да поздно.

Гержак, свистнув, откинулся на спинку стула. Все перестали есть. Лацо снял шляпу и положил ее на стол. Этого не случалось с самой весны.

— Ого! Откуда ты знаешь? И чего так долго оставлял это про себя?

Мартин, единственный из всех, принялся за ужин; но видно было, что он заставляет себя есть. Промолчал.

— Так знаешь что? Скажи это прямо в глаза Ткачу, когда он придет.

Лацо говорил медленно; без шляпы это был как бы совсем не он.

Все расслышали, как у Мартина слабенько звякнула ложка о тарелку.

— Ну как, — холодно спросил Лацо, — скажешь это ему в глаза?

«Вот теперь что-то решится», — подумал Ондрей, и мороз пробежал у него по телу. И тогда опять все будет хорошо для всех них — или уж раз и навсегда непоправимо плохо…

Лацо сидел за столом, неподвижный как статуя, белел в полутьме его лысый череп. Он сидел во главе стола: повелитель и судья.

— Так как же — да или нет?

— Нет, — сказал Мартин. — Я не могу этого доказать.

Учитель сгорбился, от Кисса вдруг остались одни глаза — глаза обманувшегося в чем-то человека.

Но сильнее всего удар обрушился, казалось, на старого Чепурко: он сжал руки, вся кровь ушла из его тонких губ.

Лацо медленно нахлобучил шляпу на самые уши.

— В другой раз изволь держать язык на привязи. Изволь прикусить язык, понятно? — Он все повышал голос. — Обвинять кого-нибудь — дело серьезное, а такое обвинение, которое нельзя доказать, — точно такое же свинство, как и ложное обвинение!

Лишь теперь к Ондрею вернулся дар речи.

— Сваливать вину на другого, Мартин… — Он мелко затряс головой, за этим бесконечно повторяемым движением отрицания постепенно вырастало священное негодование. — Знаешь, что я скажу? — Голос старика дрогнул. — Тогда, на вырубке — ведь это змея змею ужалила! Какой мы были бригадой, пока не появился ты на Рагуле! — Ондрей откинулся на спинку стула и ладонью, жесткой, как рог, три раза провел по столешнице. — А еще снимались с ним на одну пленку!

Глаза старика жаловались товарищам.

Мартин, серый лицом, как скалы на Рагуле, встал из-за стола и молча вышел вон.

Пар, поднимавшийся над миской с кнедликами, становился все слабее и реже. Тишина за столом длилась целую вечность.

— А вы не думаете, что иной раз можно что-то знать, хотя и нет возможности доказать это? — заговорил наконец Учитель.

— А как он тогда, в самом начале, ругал меня за серну, об этом ты забыл? — сказал Габор. — И как Ткач, наоборот, сразу пришел, чтоб обругать нас, зачем мы не спрятали ледник получше — об этом ты тоже не помнишь?..

— А как Мартин выхлопотал у Бородача премии для нас, потому что мы и заслужили ее за срочную работу? — возразил Учитель. — И ты-то не помнишь ли, что мы тогда премию получили, а Мартин — нет?

— В этом, может, как раз и есть хитрость, что он сначала не брал премии, — не сдавался Габор.

Недоеденные Мартином кнедлики подернулись тонким слоем остывшей подливки.

— И что это Хацар запропал, — немного погодя проговорил Учитель.

Лацо вместо ответа попытался съесть остывший кнедлик, да положил обратно.

— Может, его оставили в мастерской — помогать, чтоб скорей дело шло, — предположил Гержак.

— Да он ни черта в моторе не смыслит.

— Если ему показать, что да как — почему бы ему и не смыслить?

Все еще сидели за столом, почти уже не различая лиц друг друга. Никто не зажигал огня, никто не ел, и все молчали. В этой тишине далеко где-то, протяжно, жалобно свистел поезд — видно, напрасно ждал разрешения въехать на станцию.

— Завтра будет дождь, — сказал Гержак.

— А я-то так радовался кнедликам, — вздохнул Ондрей и стал набивать трубку.

Когда утром проснулись, койка Хацара была пуста.

— Ты оказался прав, Гержак. Оставили его там чинить трактор, — сказал Кисс.

— Мало им того, что нам заместо трактора вкалывать, так еще и за мужика?! — разозлился Лацо.

— Да что он, пентюх, сам, что ли, не понимает? — Габор, склонив к плечу рыжую голову, зевнул, как лев. Но его возмущению не хватало убедительности. Строительство лесной дороги никогда не занимало первое место среди интересов Габора — не то что сам лес.

Работали, как в любой другой день, а между тем день-то был не такой, как все.

— Что теперь будет с ихними семьями? — вдруг без всякого введения заговорил Кисс. — Чем кормиться-то станут?

— Теперь у них наверняка отберут имущество, — высказал опасение Ондрей.

— А я все думаю — каково их ребятишкам в школе. — Учитель выпрямился, оперся на кирку. — Случилась у меня в классе в прошлом году тоже такая вот «государственная измена». Отец — коммунист, в тюрьме, директор опозорил девчонку при всем классе, проревела все уроки. Что ж, должен же какой-нибудь гвоздик последним быть — гроб заколотить. — Учитель криво усмехнулся; его синий берет сидел прямо над бровями. — «Стано́витесь в один ряд с антигосударственными элементами, с жидо-большевиками?!» — кричал мне директор на педсовете — тот самый директор, который до Мюнхена был лояльнейшим пропагандистом единения чехов и словаков. «Анежка — не антигосударственный элемент, пан директор. У нее рахит». — «Отец заразил ее ядом заклятых врагов нашего национального словацкого общества! А искривление костей, раз уж вы столь неуместно об этом заговорили, как бы символизирует натуру всех этих закоренелых безбожников!»

— А что дальше? — спросил Кисс.

— Дальше — Анежка осталась в школе. Но угадай, кто в ней не остался?..

Вечером сидели у костра, пустующий чурбачок Хацара был словно дырка от выпавшего зуба в здоровой челюсти, все, и не глядя, видели эту брешь.

Утром прикатил Бородач. Вынес из машины нивелир, установил, выровнял. Татаровцы не знали, что и подумать: Бородач приехал без Адольфека, никого не попросил помогать, даже нивелировочной рейки не привез. Долго возился, выравнивая давно выровненный прибор; Лацо Татар подошел к нему медленным шагом.

— Хацар в госбезопасности, — сказал ему Бородач, все свое внимание сосредоточив на нивелире.

— За что?!

— Не саботаж ли. Забрали прямо из мастерской, только приволокли трактор.

Лацо окаменел.

— Кому такая глупость в голову взбрела?

Инженер оторвался от прибора, показал глазами на дорогу, Лацо пошел за ним. Немного отойдя, Бородач оглянулся и заговорил тихо, словно даже здесь кто-нибудь мог их подслушать.

— Мне намекнули, что это могла быть месть. За тот штраф, что я влепил Габору.

— Да где вы подхватили такую чепуху?

— Приезжали сегодня утром. Проверяли национальность Хацара. «А вы в самом деле не знаете, какую пташку на работе держали?» — говорят. И говорят в прошедшем времени — мне это не нравится. Оказывается, отец Хацара после поражения Польши записался в немцы, а сыночек, чтобы избежать службы в вермахте, махнул в Словакию. Я спросил их, когда можно рассчитывать на возвращение Хацара на работу; дали сначала уклончивый ответ, потом уточнили: придется уж как-нибудь достраивать дорогу без него… Да поймите же вы, ради бога, говорю им, тысячи кубометров древесины под угрозой гибели, людей в этом медвежьем углу мало, все норовят карьеру делать, в города лезут, что такое восемь человек для горной дороги, каждый на вес золота, а вы забираете вдобавок тракториста, у нас в конторе — единственный гусеничный трактор! «А вы отдаете себе отчет в том, что Германия ведет войну? — Они мне на это. — Уклонение от службы в германской армии равняется дезертирству. Если этот парень получит всего лишь концлагерь — можете считать, что ему посчастливилось…»

Лацо стоял, будто прирос к месту, только опущенные руки его беспомощно дважды дернулись.

Потом Бородач завел свою малолитражку; ничего больше не сказал. Но прежде, чем уехать, помахал ребятам, и его печальное лицо вдруг выразило чувство содружества, свойственного людям, которые оказались на одном корабле в заминированных водах…

Лацо дал сигнал прервать работу, созвал всех к погасшему костру.

— Ну вот что — с нас хватит. Так дальше работать нельзя. Когда-нибудь надо внести ясность, и ясность будет внесена! Габор! Кто знал про Хацара? Кому ты рассказывал, как ты с ним повстречался?

Габор с волнением взъерошил свою рыжую гриву.

— Учителю, Ондрею… — он перечислял, загибая пальцы и всем телом поворачиваясь к названным. — Да, еще Мартину! Это когда мы как-то к девкам шли. Он меня спросил, отчего это у Хацара такой странный выговор.

— Ондрей месяцами отсюда не двигается. За Учителя я ручаюсь, — сказал Лацо иссушенным голосом.

Все сидели вокруг остывшего кострища. Огонь не горел, и круг смахивал на трибунал. Будто судят того, по чьей вине остался не занятым один чурбачок.

— Вспомни все, что ты рассказал Мартину, — потребовал Лацо, и оттого, что он так говорил в присутствии самого Мартина, у старого Ондрея будто онемела макушка.

— Я ему рассказывал… рассказал, как шел как-то вечером по Магуре. — Габор, сосредотачиваясь, морщил низкий лоб. — Налегке шел, с одним дробовиком. У самой границы дело было. Иду это просто так, даже охотиться не собирался. Вдруг неподалеку что-то шевельнулось, я и бацнул на всякий случай, и слышу — мужик заорал. У меня — ни кровинки в лице, так я и сказал Мартину. Скажи, Мартин, говорил я тебе или не говорил, что у меня ни кровинки в лице не осталось?

Мартин словно не слышал. Он смотрел не на Габора, он пристально уставился на пустой чурбачок, на котором обычно сидел Хацар.

— А место было вовсе не подходящее, чтоб там человеку оказаться. Зверь мог себе устроить берлогу в такой чаще, а человек никогда. Все-таки я своим ремеслом добрых четверть века занимаюсь, первого оленя своей рукой добыл, когда мне четырнадцать стукнуло, это я, вместо того чтоб сидеть на уроке закона божьего, по следам оленя шел. Я вам хоть вслепую, хоть ночью, нюхом найду место, где бы мог оказаться человек, а в том месте мог торчать разве тот, кто с луны свалился. Кто не знал, что уже перешел границу, да повалился куда попало в мох и заснул…

— Что ты ему дальше рассказывал? — перебил Габора Лацо. — Что ты еще рассказал Мартину?

Все смотрели кто куда — в землю, на струйку золы, поднятую ветром, на ползущую жужелицу, и только один Габор смотрел прямо в лицо Мартину.

— Дальше я ему рассказал, что в парня этого угодила дробь и что он орал. Часть дроби попала в деревья, в орешник, но кое-что попало и в парня: парень, который орал там, и был Хацар.

— Что ты еще говорил Мартину? — сказал Лацо.

— Я ему говорил, что… Ясное дело, я ему говорил. В тот раз, как мы в Орешанку шли, и Мартин меня спросил, с чего это у Хацара такой странный выговор.

— Но что ты ему сказал, о черт! — Лацо начал терять терпение.

— Я то ему сказал, что сейчас же спросил Хацара, какие места у него пострадали. То есть не Хацара, а того парня под кустами. Я тогда еще и понятия не имел, что это наш Хацар.

Лацо только глубоко вздохнул и задержал дыхание; но на сей раз ничего не сказал.

— Осмотрел я его всего и тут константировал, что у него не задет ни один жизненно важный орган. А я пуще всего боялся, как бы у него не был задет какой-нибудь жизненный орган: недаром я четверть века занимаюсь своим ремеслом. Это чтоб, к примеру, бабы не захотели больше с ним дело иметь. Но, к счастью, такой беды не случилось. Я константировал, что больше всего дроби у него в заднице, как, слава богу, лежал он задницей кверху. Несколько дробинок в ляжках, немного в спине и только две в шее сзади. Ну, отвел я его к себе домой и всю дробь выковырял ножом. Всю, кроме тех двух в шее, эти я не трогал, как бы артерию не перерезать. Тогда он был совсем не такой толстый, скорей наоборот. А это большая разница, братцы, выковыривать дробь из сала или промежду артериями. Они в нем по сей день сидят.

— О чем тебя спрашивал Мартин, — выдавил Лацо сквозь зубы.

— Он спросил, с чего это у Хацара такой странный выговор? Это когда мы в Орешанку шли, к Лебовичихе.

— А ты что?

До сих пор Габор все время смотрел исключительно на Мартина, как бы проверяя по его лицу точность своих показаний; но теперь он перевел твердый взгляд на Лацо.

— Я сказал: это потому, что Хацар волынский чех и за эти годы многое перезабыл. Когда я всадил ему дробь в задницу, это он как раз возвращался на родную родину. Только Чехию тем временем Гитлер слопал, вот Хацар и сказал себе: не полезу же я немчуре в пасть, дьяволам кровожадным, еще нахлобучат мне на башку каску да пошлют убивать французских парней, и все только по той причине, что мой папаша ума рехнулся и, чтоб не потерять хату с полем, к немцам пристал, чтоб ему за это на том поле собачьи говяшки выросли! Вот и ушел Хацар от своего папаши, да по дороге в Словакию завернул, где и был встречен стрельбой в задницу…

— Довольно, — сказал Лацо. — Только вот еще: вспомни хорошенько, Габор, не говорил ли ты об этом кому-нибудь еще? Может, в Орешанке, когда пьяный был? Может, лютеранину Фазуле или Дерешу, которых потом забрали и засадили?

— Никогда и никому! — торжественно выпрямился Габор. — Есть вещи, которые касаются только нашей бригады, и об этих вещах не говорят, хотя бы я и был такой пьяный, что себя не помнил. На том могу поклясться.

Лацо откашлялся.

— Хочешь что-нибудь на это сказать, Мартин?

— Мне нечего сказать.

Кисс весь сжался.

— Да, стукачей у нас еще не водилось, — с трудом выговорил он, лоб у него стал серым.

Мартин вскочил, схватил Кисса за горло.

— Возьми свои слова обратно! — закричал он, тряся Кисса, который был на голову ниже его ростом. — Сейчас же возьми их обратно!

Гержак оторвал Мартина от Кисса. Тот поправил ворот.

— Чего мне брать обратно? Я никого не называл. Сказал только, что никогда у нас в бригаде не было стукачей, и это правда. Или я не прав, ребята? — Кисс патетическим жестом обвел полукруг товарищей.

— Но это страшно несправедливо, — вдруг ослабев, проговорил Мартин. — Да вы что, не понимаете, что я не выдавал Хацара? Каким же надо быть для этого дерьмом!

— Случается и дерьмо среди людей. И порой его долго не распознаешь.

— Нам, видишь ли, к сожалению, кажется, что Хацара выдал ты, — сказал Гержак. — Потому что Хацар, он как кремень, — никому бы не выколотить из него такого признания.

— Да когда, господи, когда я мог его выдать? — снова вскипел Мартин.

— Этого я не знаю, — сказал Лацо. — Может, когда ты в больнице лежал. Слушай хорошенько: взяли мы тебя с собой в Орешанку — и вскоре аризуют Лебовичиху. Знакомишься ты с Дерешем — и вскоре его забирают вместе с Фазулей-лютеранином. Возвращаешься из больницы — и вскоре является Бородач и находит наш тайник. Тот самый Бородач, который навещал тебя в больнице. Хотел ты все на Ткача свалить, а когда надо было сказать ему про это в глаза — ты на попятный. Теперь Хацар. От Габора ты слышал, как было с ним дело, и вот теперь Хацара передают немецким властям; может, у него теперь до смерти будет собачья жизнь, а то и вовсе он с ней расстанется. И откуда нас знают фараоны, которых мы и видом не видали, откуда они нас по фамилиям знают? И про Каштана знают, и про наши субботы у Лебовичихи, и про мою проклятую шляпу! Скажи сам!

Лацо, самозваный судья, сидел мрачный, с яростью во взоре.

— Только доказать мы ничего не можем. Если б могли доказать — я б тебе не сходя с места морду разбил, да так, чтоб ты век не мог больше слова выговорить! — Лацо внезапно поднялся. — Но могу я тебе кое-что посоветовать: собирай-ка ты свои манатки и чеши отсюда. Проваливай, откуда пришел. Пусть мы ничего не можем доказать, все равно: мы тебе больше не доверяем. Мы не хотим больше работать с тобой. Это я тебе говорю за всех. Или, может, кто другого мнения? — Он обвел глазами полукруг.

Все молчали. Ондрей с выражением крайней потерянности что-то беззвучно шептал. Гержак холодно и прямо смотрел в лицо Мартину. Кисс вычищал щепочкой грязь из-под ногтей, чего раньше никогда не делал. Габор возбужденно следил за Мартином с выражением охотника, под выстрел которого приближается хитрый медведь.

А у Мартина был измученный вид, словно он до смерти устал.

— Я не согласен, — промолвил Учитель. — Все это могут быть просто совпадения. Насчет Хацара могли узнать от него самого при допросе. Если б было доказано хоть одно из того, о чем говорил Лацо, я бы поверил и остальному. Я в людях немного разбираюсь и не верю толком ни одному из обвинений, Лацо.

— Разбираешься в людях! — Лацо сорвал с головы шляпу и шмякнул ею о камни. — Может, и разбираешься, да только в сопливых ребятишках. А Мартин, черт возьми, не сопляк!

Все разбрелись по рабочим местам. Мартин впереди, в одиночестве, окапывал пни; завтра Ондрей оттащит их с помощью Каштана.

— Послушай-ка, — Кисс незаметно подошел к Гержаку, — а не были ли эти ищейки из самой госбезопасности? Сказали — контроль взрывчатки, а ведь толком на склад и не посмотрели!

Гержак воткнул лопату в землю, набил свою трубку.

— Тут другое дело, — сказал он, после чего долго раскуривал трубку. — Судя по тому, что они столько знали про нас, должны они были прежде заезжать к Бородачу. Почему же Бородач ни словом не упомянул, что они к нему заезжали?

Кисс разбросал несколько лопат песку.

— А если он с ними стакнулся? И только так, разыгрывает перед нами доброго дядю? Вроде тянет за одну веревку с нами, а на самом-то деле держится за ту же, что и фараоны?

— Не говори так! — возмутился Ондрей. — Бородач хороший пан!

— Да ты перед любым паном в струнку тянешься, — оборвал его Кисс. — Все тебе твой граф чудится, который раз в год разбрасывал из коляски медяки, прогнал с работы егеря из-за одной спички, а всем девкам оставил на память по графскому ублюдку!

Ондрей готовил возмущенную отповедь, но думал он слишком медленно, и тогда заговорил Гержак:

— Да, но Бородача спихнули с высокого места — думаешь, стал бы он еще тянуть с ними за одну веревку? Соображаешь — отправить заместителя министра в лес к волкам, да это все равно, как когда Коменского[88] в изгнание отправили! Чтоб он здесь строил паршивую дорогу? Какого черта, такой человек в состоянии хоть автостраду строить!

— А ты не очень-то насчет паршивой дороги. — Ондрей, разобидевшись, отшвырнул носком сапога засохшее «яблоко», оставленное Каштаном. — А что древесина сгибнет — это тебе ничего? Да ты понимаешь, какую мы тут спасаем государственную ценность?

— Но могло ведь быть и так, что Бородача хотели спихнуть еще ниже, а то и вовсе за решетку засадить, и он спасается таким образом, — предположил Кисс.

— А не угодно ли господам малость поработать? — крикнул им издали Лацо.

Не проработав и часа, Кисс приблизился к Габору.

— Слушай… память у тебя, как у лисы. Не помнишь, о чем мы, собственно, при Мартине говорили?

— Обо всем, — ответил Габор. — Кляпа себе никто в рот не вставлял.

— Да хватит вам дурака-то валять, — досадливо вмешался Учитель. — Уж не воображаете ли вы, что мы такие важные? Что у госбезопасности только и забот, что о восьмерых землекопах, где-то на краю света?

В молчании, последовавшем за этими словами, постепенно нарастало возмущение.

— Ладно, пускай землекопы, — заговорил наконец Кисс. — Но какие? Вот ты, к примеру, какой ты землекоп? Ты — опасный для Словацкого государства учитель!

— Ну, это известно тайной полиции и без Мартина, — возразил тот.

Гержак сделал несколько ударов киркой.

— Или к примеру: водил я иностранных туристов? Водил. Были среди них с Запада? Были. Один раз француз был, потом двое из англичан, которых теперь Гитлер бомбит днем и ночью. Получал я письма оттуда? Получал. Землекоп — а состоит в переписке с неприятелем.

— Стоп, стоп! — Кисс, вроде ненароком, встал на плоский камень и сразу стал повыше. — Владелец увеселительного аттракциона, если он сам его ведет, содержит и управляет им, и лицензию имеет и раньше налоги платил, — это, в сущности, директор предприятия. Карусель, господа, — тоже ответственность! Вроде поезда: надо уметь приводить ее в движение, и останавливать, и пассажиры есть, некоторые даже блюют, как в поезде. Так что насчет землекопов осторожнее! — Кисс застегнул рубашку под горлом. — Однако здесь дело еще и в другом, и именно в этом все дело: я перестал платить налоги, только когда образовалось Словацкое государство!

— И чего вы тут перед старым человеком расхвастались, молокососы! — У Ондрея Чепурко даже дух перехватило от возмущения. — По-вашему, значит, лесоруб на княжеской службе — никто? Кто же еще подозрительней для словацкой республики, если не лесоруб, состоявший на княжеской службе на той самой Яворине, которую словацкой армии пришлось снова отвоевывать у поляка? Так что давайте по справедливости!

— Если по справедливости, то должны вы признать, что самый подозрительный из нас — Лацо, — сказал Кисс. — Как встретит гардиста, так глаза его под шляпой прямо кровью наливаются, точно как у той Бастервильской собачищи, и оттого он из нас самый заметный. Не говоря о том, что было у него уже дельце с прокурором насчет пропавшего оружия!

Некоторое время он деревянной трамбовкой вбивал камни в щебень. Но вот он прекратил работу, задумался.

— Если так взять на круг, то самое безупречное алиби только у Габора как у честного браконьера, который никогда и не был ничем другим.

Постепенно смеркалось. Где-то далеко протяжно и жалобно прокричала красношейка.

— Знать бы хоть, действительно ли Мартин тогда оружие-то…

— Тссс! — прошипел Кисс, предостерегающе кивнув на дорогу; но Мартин окапывал пни далеко впереди, глухие удары его кирки едва доносились сюда.

— С другой стороны, если б Мартин нашел оружие, он бы нам все-таки сказал, — как бы убеждая самого себя, проговорил Ондрей. — Пришел бы и сказал: представляете, ребята, гуляю я под скалой Беднаркой, залез там в одну пещеру, и что бы вы думали — целый арсенал!

— Эх ты, умник! — хлопнул себя по лбу Габор. — Если он правда шпик, станет он нам про это докладывать!

— Если полицейские приезжали разнюхивать насчет оружия, зачем они тогда лазили в стойло и в клозет, под койками смотрели, почему не пошли сразу к Беднарке? — хитро поморгал Учитель.

— А может, это они для отвода глаз! Может, сбить нас хотели! Или через нас хотят утопить Бородача. Или подозревают про оружие, да не знают, где оно. В том-то все и дело, что ничего мы не знаем наверняка, — сказал Гержак. — Когда я иностранных туристов водил, ясное дело, перепадали мне иной раз то доллары, то фунты. И как-то угощал я своих коллег по профессии, выпили мы, конечно, и я заплатил за них — фунтом. А в той таверне сидел тогда Гаренчар, который нынче районный начальник гардистов, да я же его тогда и угощал, за этот самый английский фунт! Докажи теперь, откуда у меня эта банкнота, докажи, что не плата за разведку! Кому-нибудь я теперь прекрасно могу казаться агентом того самого Альбиона, который Гитлер нынче днем и ночью долбает! Да скажи же и ты что-нибудь, дьявол тебя побери, не немой! — накинулся Гержак на Лацо.

Лацо сидел на пне; теперь он поднял озабоченное лицо, на котором прежде всего бросалось в глаза выражение усталости.

— Я хочу знать, говорил ли кто-нибудь из вас Мартину про оружие. Вот это я хочу знать.

Сначала все молчали.

— Да что мы, рехнулись? — промолвил потом Габор.

Ондрей краем глаза глянул на Учителя.

— Я же сказал вам про оружие, хотя мог бы и не говорить. Такие вещи недолго скрывают от товарищей. А ведь Мартин был нам товарищ, — добавил Лацо.

Все переглянулись.

— Я ему об оружии рассказал, — вымолвил Учитель. — Сложилось такое положение, что лучше было сказать, чем умолчать.

Ондрей поднял руку, как бы прося слова.

— Учитель правду говорит. Это я тогда проболтался. Лацо сам знает, вот Учитель уж лучше все и объяснил.

Старик виновато втянул голову в плечи.

Ко всеобщему удивлению, Лацо и бровью не повел. Сказал только:

— Надо перенести оружие в другое место.

— Какой в этом смысл, если Мартин все равно знает? — нахмурился Учитель.

— Полицейским нужны доказательства. Пока ружьишки не попали к ним в руки — их словно бы и нет. Все равно как с пропавшими без вести: пока не найдут труп, мертвым не считают.

— А как ты хочешь перенести, чтоб Мартин не знал? — спросил Гержак. — На это понадобится по меньшей мере целый день и два-три человека. Да и новый тайник не сразу найдешь.

— Проклятые винтовки, — сказал Кисс. — На черта они нам сдались. Давайте закопаем их в землю, пускай сгниют.

— Я от них не откажусь, — глухо молвил Лацо. — Они — мои.

— А ты говорил — наши, — заметил Габор.

— Ну хорошо, наши. Но это я украл их с военного склада, рискуя свободой, меня из-за них трепал прокурор, и малого недоставало, чтоб я сел. Как же вы не понимаете, что у меня обязательство перед этим оружием? И потом: пока ты вооружен, ты — мужчина; без оружия ты — овца.

— Но теперь это оружие осложняет нам жизнь! — заявил Кисс. — Я лично ничего про него не знаю. Для меня никогда никакого оружия не было, и точка.

— Не выйдет. Уж коли ты о чем-нибудь знаешь, то знаешь, и не можешь вдруг перестать знать. Ты уж с этим связан, и отделаться нельзя. — Лацо говорил терпеливо и неумолимо.

— Но мне твои ружья с пулеметом ни к чему, черт! — повысил голос Кисс. — Пускай себе лежат в пещере хоть сто лет! И что мне до того, овца я или мужчина: просто я хочу подработать деньжонок на тот случай, когда все обернется, и это дьявольское государство полетит к чертям. И чтоб мог я опять завести увеселительный аттракцион и странствовать по свету, свободный, как та кукушка. Не хочу я попадать в беду из-за треклятых пугачей.

— Не ори. — Габор предостерегающе глянул в ту сторону, откуда доносились глухие удары кирки. — К твоему сведению, ружьишко — вещь нужная. Уж я-то знаю.

Из-за деревьев, окруживших прогалинку, разом выскочил бледный полумесяц.

— Не скажешь ли нам, шеф, — Учитель хитро поморгал под своими очками, — в кого ты собираешься палить из этих винтовок?

Лацо поднял к нему на удивление спокойное лицо, отогнул кверху поля шляпы, чтоб лучше видеть глаза Учителя.

— Пока не знаю. Знаю только, что вокруг все больше и больше разводится свинства. Свинства от гардистов и свинства от немцев. Думаю, эти винтовки — не единственные, попрятанные по всей Словакии. И никакому свинству до неба не дорасти. Когда-нибудь перехлестнет через край, и тогда заговорят эти винтовки, хочет того Кисс или нет. Только тогда он захочет, в этом я уверен.

— Но у нас теперь новое учение о христианском национальном сообществе, — провоцировал Учитель Татара. — Строится будущее Словакии на тысячу лет, плечом к плечу с тысячелетним рейхом. Очищают тело нации от болячек, чтобы цвела она, счастливая и здоровая. — Учитель прихлопнул у себя на рукаве муху, хотя она вовсе его не беспокоила. — Откуда тебе знать, может, то, что сегодня тебе кажется плохим, и есть самое лучшее для будущего?

— Кто не курва, тот это точно распознает. Все хорошо или плохо только для настоящего; а кто молотит языком про будущее, только прикрывает этим какую-нибудь пакость. Я от своих винтовок не откажусь, пойми ты наконец, черт!

В той стороне, где высился Минчол, в тишине пролаяла лисица.

— Все это хорошо, но что нам делать с Мартином? — вздохнул Гержак.

— А может, попросить Бородача убрать его? На тот случай если он сам не уберется? — Ондрею удалось наконец сформулировать мысль, которая созревала в нем в течение всего разговора.

— Попал пальцем в небо. Да один только угробленный трактор заменить, и то добрых двадцать парней понадобится… Хацара загребли, а ты хочешь, чтоб Бородач еще одного уволил, когда мы не сможем даже толком объяснить за что! — развел руками Кисс.

Лисица в дальнем лесу завыла — точно как собака на луну.

Лацо встал. Тысячекратно мятая шляпа сама собой надвинулась ему на брови: опять это был разбойник, каким его все знали.

— С Мартином надо что-то делать, — угрюмо проговорил он и посмотрел наверх; месяц начал окрашиваться в кровавый цвет.