В утробе трактора раздался зловещий грохот. Хацар заглушил мотор, снова нажал на стартер — словно пустил в ход камнедробилку.

— Брось! — крикнул Гержак. — А то еще взорвется, сволочь!

Хацар растерянно обошел вокруг умолкшей машины.

— Разбираешься ты в этом? — озабоченно спросил Гержак. — Чтоб снова заработал?

— Да я всегда только водил. — Хацар виновато развел руками. — А тут что-нибудь… поважнего[86]. Шестерни полетели. Или с коробкой скоростей что…

— Вручную корчевать — господи!

— Хорошо еще, Каштан есть.

— Факт, — съязвил Гержак. — Одна лошадь или сотня лошадиных сил — какая разница. Только два нолика… Перечеркни их — и сидишь в дерьме, а это самое и случилось. Премия теперь тю-тю.

Хацар печально смотрел на раму трактора: часть длинного частокола меловых черточек перечеркнута толстой линией с цифрой «100». Дня через два-три могли бы «обмыть» двухсотый пень…

Снизу донесся свисток Лацо. Обеденный перерыв.

Медленно, как провинившиеся, поплелись к бараку. Хацар оглянулся с несчастным видом. Трактор стоял там, где пройдет будущая дорога, стоял, как всегда, на темном фоне леса, еще видно было, как дрожит над ним нагретый воздух. Особая премия за досрочное окончание работ… Даже если Лацо даст им в помощь Габора, а то и Мартина, пока трактор починят — это все равно, что плевать в реку: воды не прибавится.

— Желательно пару яичек на сковородку, с грибками? Скажем, десятка три? — спросил Гержак.

— Да у меня и аппетит пропал. — Лацо был раздосадован дурной вестью. — После обеда кинешь попону на Каштана, поедешь в контору, сообщишь, — обратился он к Киссу, но тут же спохватился. — Отставить! Ты вряд ли когда сидел на кобыле, разве что на той, на которой детишек на карусели катают. Может, ты, Габор?

— Я на лошади как дома. Мы на лошадей приманивали медведей. Бывало, доедешь на ней до места, а там уж и забьешь.

— Нет, тебе нельзя, — рассудил Лацо. — Как увидит тебя Бородач, вся желчь у него поднимется. А ну, тише! — Он повернулся ухом к ветру: далеко внизу, с серпантина, послышался шум мотора.

— Явил нам милость господь, — сказал Ондрей. — Не надо никуда ехать.

— И отлично! — обрадовался Кисс. — Если это пятитонка, может и трактор отбуксировать.

— Если он поедет. Если чего не заклинило, — усомнился Ондрей. — А то заклинило, и упрется, как осел.

— Чего ему упираться? — возразил Хацар. — С горы-то он и без мотора, одним собственным весом пойдет.

— Непохоже на пятитонку, — сказал Лацо, когда все молча прислушались. — И вообще это не грузовик.

— Но и не «татра».

Замерли, вслушиваясь; звук мотора был незнаком. За долгие месяцы на Рагуле они научились безошибочно различать по звуку машины, ездившие сюда: грузовую «прагу», «татру-72», тем более малолитражку Бородача.

А это был совершенно новый звук, они его никогда не слышали. Будь это раньше, незнакомый мотор пробудил бы разве что любопытство, надежду рассеяться, отвлечься от однообразной работы. Но в последнее время любопытство преобразовалось в чувство какой-то неуверенности, а ощущение вольной воли, вдали от света, в лесах Рагули, постепенно, незаметно сменялось состоянием осажденных. Стан средневекового воинства, барак — вроде крепости. Кто это приближается к позициям? Нейтральный или враг?

Предпоследний зигзаг дороги — в этом месте шум мотора будто окончательно стихает, но вслед за тем, уже намного громче, выносится из-за крутого откоса.

К бараку подъехала зеленая машина, остановилась. Из нее вышли двое. Татаровцы переглянулись, а потом все разом невольно посмотрели на Мартина, именно на него, даже Учитель. Заметили, как Мартин побледнел.

— На страж, ребята! — не дойдя шагов десять, поздоровался младший из приехавших, тот, который вел машину.

Приехавшие подходили с нейтральным выражением лиц.

Татаровцы ждали, переговариваясь взглядами. Оба приехавших явно были издалека — местных татаровцы узнавали инстинктивно. А этих двух еще никто не видел. Тот, что постарше, с непокрытой головой и усиками, вынул какое-то удостоверение.

— Районный отдел государственной полиции. Вы старшой, если судить по шляпе, так ведь? — обратился он к Лацо.

Тот невольно тронул шляпу: откуда, черт, они знают?..

Полицейские двинулись дальше — неторопливым шагом обошли вокруг барака. Лацо выжидательно брел за ними, остальные — в пяти шагах позади. Кисс толкнул локтем Гержака, вопросительно глянул ему в лицо; Гержак ответил пожатием плеч.

— Ну, как дела? Работа подвигается?

— В ноябре надо начать вывозить лес, не то дрянь дело.

Полицейский с усиками пытался закурить, но спички все время гасли на легком ветерке. Ондрей заслонил огонек своей шапкой, полицейский предложил ему сигарету. Ондрей поблагодарил, сунул сигарету за ухо.

— Вообще-то мы приехали проверить склад взрывчатки. Все ли в порядке. Выполняются ли инструкции и прочее, — сказал тот, что вел машину. Из-под полей небольшой зеленоватой шляпы глаза его блуждали, изучая окрестности барака.

Татару явно стало легче.

— Эти игрушки у нас под замком. А ключ я ношу при себе, вот здесь, на заднице. — Он хлопнул себя по карману брюк.

— А тут, значит, живет ваш Каштан, — заглянули приезжие в стойло.

Ондрей переглянулся с Габором: откуда, дьявол, знают они кличку лошади?

— Славная кобылка, — похвалил Каштана тот, кто вел машину.

— Это, прошу прощенья, мерин, — заметил Ондрей.

— Мерин, кобыла — для работы безразлично, — улыбнулся полицейский с усиками; брови у него были поставлены косо, образуя как бы крышу домика, что придавало его глазам несколько утомленное выражение.

Его младший спутник глубоко засунул руку в кучу сена в углу стойла.

— Вкусно, а? Охотно верю! — сказал он Каштану.

В какой-то момент оба случайно одновременно оглянулись на Мартина. Тот напрасно боролся с собой: обессиливающий сладковатый спазм сжимал ему желудок.

Вышли из стойла; старший, с усиками, не спеша подошел к ларю с инструментами, открыл крышку. Взял в руку лопату, приподнял кирку, положил все на место, закрыл ларь. Все это он проделал медленно и вроде бы между прочим — так вел бы себя человек, который, скажем, кого-то долго ждет, изнывая от скуки.

— Живете-то как? Надеюсь, условия у вас человеческие?

Оба посетителя вошли в барак, стали осматривать кухоньку.

— Кто же вам готовит? Может, этакий вспомогательный персонал в юбке — нет? Чтоб недалеко было ходить…

— Знают все до точки, — шепнул Габор Хацару. — Может, даже то знают, сколько раз ты с Ружей играл.

— Пищу нам готовит вот он, Гержак, и стряпает он лучше всяких в юбках, — сказал Ондрей, вызвав досадливый взгляд Лацо.

Вошли в жилое помещение. При виде обычного для мужчин беспорядка утвердительно кивнули головой. Младший заглянул под койки. Приподнял одеяло, под ним валялся скомканный комбинезон. Полицейский снял свою шляпу с узенькими полями, ладонью вытер лоб.

— Душно тут у вас.

— Так всегда в полдень, тогда солнце прямо на крышу падает, — сказал Кисс. — Если открыть окно, всякой нечисти набьется. Вчера у меня в постели два скорпиона разгуливали, тьфу!

Гержак положил руку ему на локоть. Кисс замолчал.

Вышли на лужайку перед бараком. Младший полицейский приметил протоптанную тропинку, пошел по ней. Тропинка привела к отхожему месту; полицейский постоял в нерешительности, посмотрел, хотел было вернуться, но все-таки дошел до нужника, заглянул внутрь. Скоро вернулся.

— Так где же у вас эти штучки, которые делают «бум-бум»? — Человек с усиками посмотрел на Лацо утомленным взглядом из-под бровей домиком.

Лацо затаил дыхание. Повел обоих к складу, отпер калиточку в ограде из колючей проволоки. Полицейский попробовал висячий замок на дверце погреба, убедился, что петли крепко держат. На том и кончилась проверка.

Все снова собрались на лужайке перед бараком. Только Мартина не было.

— Можно попросить у вас воды? Нет, не для нас — в радиатор. Не так-то легко далась ему эта горка, — кивнул младший на автомобиль.

Ондрей зачерпнул из ведра в сенцах, но Хацар отобрал у него ковшик: куда старому за машиной ухаживать, ему и коляска князя казалась чудом техники!

— А воды-то у вас в радиаторе почти по горловину! — сказал он.

— Значит, колодца у вас нет? — как бы между прочим осведомился младший из полицейских.

— А на что нам? Вон речка-то!

— Славная штука колодец. Даже пересохший. В одном орешанском дворе хозяин в нем пиво держал. Это я про Дереша.

Лацо чуть вздрогнул, полицейский с усиками это заметил.

— А хозяйка-то удивлялась, чего это ее старик вдруг остепенился, в трактир не ходит, — дополнил он коллегу.

Хацар опустил капот. Лацо вынес из барака бумагу.

— Вот здесь записан приход и расход динамита, — подал он бумагу старшему из полицейских.

Тот повертел ее в руках, прочитал без всякого интереса и вернул Лацо.

— Я это к тому, что вы приехали взрывчатку проверять, — сказал Лацо.

— Все в порядке, — махнул рукой полицейский с усиками. — А в остальном нет ли у вас каких-нибудь затруднений, недостатка, жалоб? — спросил он уже другим тоном. — Вы ведь тут как на забытом посту, должны рассчитывать только на свои силы, хотя строительство дороги — дело спешное. В нынешние времена лес — наше золото. Часто ли приезжает к вам начальник?

— Есть затруднение: трактор сломался, — брякнул Хацар прежде, чем Лацо успел ответить.

— Вы об этом доложили? — поднял брови тот, кто вел машину.

— А он только сегодня забарахлил.

— Мы как раз собирались послать в контору, а тут вашу машину услышали. Думали, кто-нибудь оттуда, — объяснил Лацо.

— Собирались послать? — оживился полицейский с усиками. — У вас есть мотоцикл?

— Откуда? На Каштане собирались скакать.

— Кто работает на тракторе? — спросил полицейский помоложе неожиданно официальным тоном.

— Я, — выступил Хацар.

— Фамилия?

— Хацар.

Полицейский вынул блокнот и ручку. Хацар озадаченно смотрел, как записывают его фамилию.

— Да я-то не виноват. — Испуганный тракторист провел ладонями по обеим небритым щекам.

— Никто этого и не говорит. Не беспокойтесь — это не школьный кондуит, где учитель ставит колы… Но уж коли зашла об этом речь: вы-то сами что думаете? Какая может быть причина поломки?

— У нас тут еще записи произведенных взрывов. — Лацо сунул в руки старшего полицейского другую бумажку.

— Дайте же рассказать товарищу: он водит трактор, ему лучше и знать, — оборвал Татара младший полицейский.

Старший заметил гриб, пошел сорвать.

— Ни черта не понимаю, — начал Хацар, чуть ли не благодарный за человеческий тон, каким опять заговорили приезжие; он дал даже свой ножик полицейскому очистить гриб. — Может, коленчатый вал полетел или еще кой дьявол… А может, двигатель… Я бы вам показал, как он гремит, да не хочется заводить, еще угроблю вконец…

— Кто, кроме вас, имел доступ к трактору?

— Да все!

— Но кто-то помогал вам в работе?

— Гержак. Он был при том, как машина стала. Скажи сам, был ты или нет?

Полицейский в шляпе опять вытащил блокнот и занес в него фамилию Гержака.

— Вы сказали — сломался коленчатый вал?

— Да это я так просто говорю. — Хацар повысил голос. — Вон Гержак свидетель: не то вал, не то подшипники. Машина, она не стакан, не прозрачная.

— Так что же на самом деле?

— О, раны Христовы, да я же не всеведущий! Грохотало так, словно подшипники полетели.

— Значит, точнее говоря — машина отказала, и вы в этом уверены.

— Дерьма старого я уверен! — Хацар весь побагровел, замахал руками. — Только и знаю, что ухайдакалось, язви твою…

— Не надо сильных выражений, приятель, аккуратней. Мы не на прогулке, мы при исполнении. — Старший полицейский грустно осматривал гриб.

— Вы прибыли динамит проверять, так и не расспрашивайте меня про трактор, з тего чловек зглупил бы![87]

Полицейские переглянулись, младший сощурил глаза и что-то еще записал в блокнот.

— А ножичек-то польский! — Старший прочитал клеймо на черенке ножа, возвращая его Хацару. — Вы поляк?

— Возвращенец с Волыни.

— Ясно. Почему уехали оттуда?

Хацар обвел товарищей быстрым, упрямым взглядом.

— Почему, почему: перестало там нравиться. Это уж мое дело.

— Конечно. Но мы спрашиваем вас именно об этом.

Хацар увидел скорпиона в песке, поскорей раздавил его ногой.

— А я вообще не люблю долго на одном месте торчать. Волынь отошла к русским, я и уехал, — произнес он с некоторой неуверенностью в тоне.

— Значит, уже после того, как поляки проиграли войну. Вы служили в польской армии? — вытянув руку, словно был дальнозорок, старший полицейский любовно со всех сторон осматривал гриб.

— Нет. Чехов не заставляли.

— Стало быть, вы чех?

— Да, но волынский, черт возьми! — Хацар опять стал наливаться кровью. — Целый год уже работаю для Словакии, значит, здешний я!

Старший с усиками нашел еще грибок.

— Подведем-ка итоги: поломка трактора означает задержку всего строительства, так? — обратился он к Хацару, словно тот был бригадиром.

— А как же. — Хацар самодовольно подтянул штаны. — Понимаете вы, что это такое — корчевать вручную? Это я еще не говорю об укатывании щебня! — Хацар быстро вживался в роль старшого. — Мы ведь эту сволочь вместо катка пускали. Выходило даже лучше, чем у Каштана с катком. К тому же и лошадиных яблок не оставляет…

— Гусеничный трактор — дорогая машина; насколько я знаю, он не предназначен для укатывания щебня. Не могла ли поломка произойти из-за неправильного применения машины?

Хацар огляделся по сторонам.

— Ну, я уж, факт, не знаю, может, я в сумасшедшем доме? Когда трактор выдергивает пни и рвется как жеребец на привязи, это ему ничего, а как гуляет по ровной дорожке, будто барышня по променаду — тут-то и угробится?

Полицейские двинулись к своему автомобилю.

— Вы скажете Бородачу? Чтоб нам не трюхаться туда на Каштане? — спросил их Лацо.

— Будьте уверены, приятель, — усмехнулся старший — усмехнулся в первый раз за все время, зато многозначительно.

Перед тем, как сесть в машину, он еще отвел в сторону Хацара, спросил, понизив голос:

— Значит, поляки разрешили вам перебраться в Словакию? Или, точнее — немецкие оккупационные власти?

— А я никому не докладывался, что еду в Словакию.

Полицейские сели в машину; тот, что с усиками, опустил стекло, выглянул:

— Старайтесь, ребята, чтоб нам поскорее извлечь выгоду из злополучного бурелома!

— Ну, брат, натрепал ты под завязку! — сказал Лацо Хацару, когда машина скрылась из виду. — То по целым неделям пасть не раскрываешь, а как приехали фараоны вынюхивать, треплешь языком, будто премию тебе за это дадут. Какое им дело до трактора? А теперь вот записали тебя. И Гержака.

Хацар развел руками; у него опять начали краснеть уши. Злое слово рвалось с языка, но он только сковырнул носком сапога мухомор у дороги и вслед отошедшему Лацо сделал жест, означающий предложение поцеловать его в…