С нижнего конца Орешанки доносились звуки духовых инструментов. Помыкивал геликон, дребезжали литавры, и пронзительно, чем выше, тем фальшивее, пела труба. Когда ленивый ветер слегка менял направление, духовую музыку сменяли искусственные, не согретые человеческим несовершенством звуки ярмарочного оркестриона. И, наконец, к ласковому синему небу поднималась еще третья, временами чуть ли не камерная мелодия; она исходила из маленького садика за трактиром, который Эстер Лебовичова, в давнем каком-то приливе поэтического настроения, назвала «садом радости». Садик окружала высокая, густая живая изгородь из кустов боярышника (в жаркие летние дни Розита голышом принимала здесь иногда солнечные ванны). В середине «сада радости», у столика, одну сгнившую ножку которого заменили новой, желтой деревяшкой, сидела теперь в кресле-качалке Эстер Лебовичова, вся в черном. Целая неделя будней требовала от нее несентиментальных торговых трудов, прежний шабес со строгим запретом что-либо делать невозвратимо канул в прошлое. Зато новый шабес, сиречь вторая половина воскресенья, полностью принадлежал Эстер. Воскресную сиесту между полуднем и четырьмя часами она превратила в незыблемый ритуал и ничему не позволяла нарушать его — даже знаменитой орешанской ярмарке.

Возвышенную и вместе с тем отчасти элегическую атмосферу заслуженного отдыха создавал работник Шимен Сидро: в белой праздничной рубашке и черных брюках стоял он посреди клумбы розовых роз и почти непрерывно играл на скрипке, до того, что на низком лбу его жемчужинками переливались капли пота. Эстер раскачивалась в плетеной качалке, отталкиваясь ногой от столика; иной раз, для разнообразия, она отталкивалась от поднятого колена своего шефа, сидевшего на траве. Временами Эстер удавалось качаться в такт музыке, что весьма ее забавляло.

— Сколько раз надо напоминать нашему Куличку?.. — Эстер многозначительно покосилась на свои золотые часики.

Новый управляющий трактиром, с некоторых пор откликающийся на новое прозвище «Куличок», вскочил с места, с которого он до той минуты с удовольствием любовался Эстер.

— А может, она принесет?.. — неуверенно, с оттенком надежды он посмотрел на Розиту, которая сидела в сторонке на низеньком стуле с подпиленными ножками (дед Эстер, Шлойме Лебович, почти совсем переставший двигаться перед смертью, клал на этот стульчик свои отекшие ноги) и сосредоточенно занималась маникюром. Но Эстер, мягко повышая с каждым слогом голос, пропела:

— Ку-ли-чок?..

Куличок больше и рта не раскрывал; по видимости ленивым, и все же поспешным шагом он двинулся во двор, а оттуда к задней двери в трактир.

— Три чашки! — крикнула ему вдогонку Эстер.

Шимен, обливаясь потом, упорно пилил струны смычком. От усердия у него с правого бока выбилась рубашка из брюк, открыв полоску белого, не загорелого тела.

— Отдохни малость, — разрешила Эстер.

Шимен с облегчением опустил руки со скрипкой и смычком, однако остался на прежнем месте среди роз — как ломовая лошадь, отдыхающая стоя.

В наступившей тишине ветер донес с нижнего конца деревни раскачивающиеся звуки: знакомый старинный вальс, своеобразно измененный местными музыкантами. Видно, орешанские бабки пустились в пляс.

Розита машинально поправляла без конца соскальзывающую бретельку — золотую цепочку, поддерживавшую ее красную комбинацию: платья на ней в такую жару не было. Отложив пилочку, она вытянула руку, полюбовалась своими ногтями. Откупорила флакончик с красным лаком, стала покрывать ногти.

Национальный управляющий приближался осторожными шажками, неся поднос с тремя чашками.

— До смерти не научишься подавать как следует, а еще хочешь трактирщиком зваться, — сдвинула брови Эстер: из одной чашки выплеснулось на блюдечко кофе. — Принеси другую!

— Я ее себе возьму, — сказал Куличок.

Эстер повела глазами, и управляющий отнес чашку кофе Розите. На сей раз та не стала поправлять непослушную бретельку, напротив, незаметным движением плеча спустила ее еще пониже. Управляющий стоял перед ней, пожирая глазами кружева красной комбинации, облегавшей груди; нерешительно поставил чашку с блюдцем на траву. Отошел, и Розита удовлетворенно усмехнулась: этот замухрышка, что подал мне кофе прямо к ногам, — и есть мой шеф, аризатор Йозеф Колесняк!

— Где сахар? — спросила Эстер, перестав качаться.

Управляющий беспомощно свесил руки.

— О господи, твой гойский боже! — всплеснула руками Эстер. — Да выйдет ли из тебя когда толк или так и останешься нескладехой? О чем, собственно, думает твой котелок с ушами?

— О тебе, киска. — Управляющий прибег к обезоруживающей обороне. — Поскорей бы вечер!

Эстер все же немного смягчилась; снова закачалась — это ободряло.

— Вечером у меня будут другие дела, дурачок. Выдумал же — вечер! — Она постучала себя пальцем по лбу. — Да еще в день ярмарки! Вон уже сейчас у нижней забегаловки три автобуса стоят! Сахар!

Куличок с несчастным видом двинулся было за сахаром, но на сей раз Розита сжалилась над ним: поднялась, не глядя, сунула босые ноги в домашние туфли с большими розовыми помпонами.

— Сидите, пан управляющий, — сказала она и пошла, помахивая на ходу растопыренными пальцами, чтоб лак высох.

Она чувствовала пониже поясницы благодарный взгляд шефа, и уж постаралась, чтоб колыхание этого места при ходьбе возбудило в нем напрасное восхищение.

— А ты играй, что смотришь, — прикрикнула Эстер на Шимена, так и торчавшего среди роз. Старик приложил скрипку к подбородку и заиграл серенаду Тоселли.

Со дворика, залитого солнцем, Розита вошла в распивочную. Там царил полумрак — слишком малы были окна, — и она сперва ничего не могла разглядеть. За стойкой Ружа обоюдоострым кошерным ножом отрезала от длинной колбасы толстые ломти и жевала их без хлеба. То, что вместе с трактиром, со столь дорогим ее сердцу панно «Кушайте на здоровье» Куличку без всякого труда достался еще и этот старинный нож, казалось Руже особенно несправедливым. Нож этот окутывала некая неприкосновенная тайна совсем другого мира, с которым не очень-то согласовывались новые христианские порядки. Быть может, именно поэтому Ружа полагала, что чем больше съест она аризованной колбасы, тем полнее исправит эту несправедливость. Уничтожая колбасу, Ружа одновременно цедила пиво в три кружки: для бачи Юрая Питоняка, для Мартина с Рагули — и для себя. В углу, правда, сидел еще над пустой кружкой Адольфек с лесопилки, но у него наверняка денег нет, а никто из остальных посетителей ему пива не заказывал; притом Ружа считала, что трех кружек, которые она за спиной управляющего, но на его счет, уже подсунула Адольфеку, вполне достаточно.

— Отнеси сахар в сад, Куличок забыл, — сказала ей Розита. — Да оставайся там, я тут побуду. Выпей там мой кофе — я себе другой сделаю! — крикнула она ей вслед.

Глаза Розиты уже привыкли к полутьме. Три молчаливых посетителя сидели за разными столиками. Но самым одиноким показался ей Мартин. Розита разнесла кружки, наполненные Ружей; третью поставила перед Адольфеком. Села на скамью рядом с Мартином, который писал что-то плохо гнущимися пальцами; Розита разглядела — бланк денежного перевода. Когда она подсела, Мартин сложил бланк и спрятал в карман.

— Чего это ты один? — спросила девушка.

Мартин медленно поднял тяжелые веки.

— А я и не заметил, как наши ушли, — сказал он.

Но он заметил. Первым ушел Кисс, остальные выбирались по одному, вроде по малой нужде — и больше не возвращались. А ведь сюда, в Орешанку, заявились все вместе! Правда, его они не позвали; но с того раза, как они впервые взяли его с собой, подобные формальности были отброшены. «Был бы с нами Учитель, — мелькнуло в больной голове Мартина, — может, все было бы иначе». Но Учитель опять уехал на воскресенье домой, а старый Ондрей, как обычно, остался при Каштане.

Розита уже кое о чем догадывалась: когда мужчины выпьют, многое можно понять по их намекам, тут и прислушиваться-то не надо. Мартин же — хотя его руки успели огрубеть, как у остальных — все-таки не такой, как все. Розита украдкой глянула на свои красные ногти, хороши ли.

— Могу я для тебя что-нибудь сделать? — спросила она, посмотрев на почерневшую лестницу, ведшую к верхним комнатушкам. — А то позову Ружу, пусть пока за стойкой побудет.

— Мне, пожалуй, лучше на воздух. — Мартин стал искать по карманам деньги, не мог вспомнить, куда он их сунул.

— Брось, — махнула рукой Розита. — Из-за нескольких даровых кружек Куличок не обеднеет; все равно он в этом не разбирается.

В трактир начали входить первые посетители, настроенные по-ярмарочному, уже подвыпившие в нижнем трактире.

Мартин вышел, невольно прикрыв ладонями ослепленные глаза. Поймал себя на том, что двинулся не вверх по деревне, к лесу, а вниз, к площади; он все еще сильно щурился. Всю волю сосредоточил на том, чтобы держаться прямо, шагать уверенно; но все равно ему казалось, будто наступает он жестко, как бы деревянными ногами.

Навстречу ему шла пронзительная музыка. Оркестрион у тира, граммофон у карусели — металлический рупор на мачте будто нарочно усиливал одни лишь изъяны заигранных пластинок. У палатки с закусками Мартин деревянными щипцами вытащил из бочки соленый огурчик. Продавец, получая деньги, протянул ему жестяную кружку на цепочке — с рассолом, но Мартин отказался. Нащупал в кармане бланк перевода.

Удивился, увидев около карусели Кисса. Двинулся было к нему, да раздумал и остановился на полдороге. Кисс был занят разговором и Мартина не видел.

— Да сходи, выпей пивка, жарища-то какая, а я пока за тебя поработаю! — уговаривал Кисс мускулистого детину в бело-голубой майке. — Ничего не бойся, ты и кроны не потеряешь, Кисс-бачи в жизни никого и на грош не обжулил!

Детина в майке отрывал билетики из книжечки, запрокидывая голову — иначе он ничего не видел, потому что слишком низко на глаза надвинул бумажный козырек от солнца с надписью «X Всесокольский слет», — и ничего не отвечал.

— Да войди же ты в положение бывшего коллеги по профессии! — хватал его Кисс за волосатое предплечье с вытатуированной русалкой. — Видишь ведь, я не жулик, вот, черным по белому написано!

Кисс вытащил из заднего кармана брюк пропотевший бумажник, а из него — многократно сложенный, еле держащийся на сгибах, документ: разрешение заниматься частным предпринимательством.

— Бумажку-то эту я им не отдал, приятель, сказал — потерял, мол, идите вы в задницу или убейте меня, нету и все. Когда-нибудь она мне еще пригодится, заруби это себе на носу, приятель, еще как пригодится-то!

У качелей двое мальчишек страстно заспорили по важному техническому вопросу.

— А вот и перевернутся! — кричал один, в новых шнурованных ботинках, видимо, сберегавшихся для торжественного обновления на сегодняшней ярмарке.

— Не могут они перевернуться, там шпиндель! Дерьмо качели, если на них полного оборота не сделаешь! — еще громче кричал другой, в американском стетсоне; шляпа с завернутыми полями была ему велика и сползала на уши.

— А спорим, перевернутся! — кричал мальчишка в новых ботинках, от надсады у него посинело тоненькое горло.

— Да это допотопная развалина, лопух ты! — Второй начал уже поталкивать своего оппонента, и заморская шляпа съехала ему на самые глаза.

— Это что же, по-вашему, развалина, а, паршивцы?! — распалился вдруг Кисс. — Ну-ка, подержи! — Он снял пиджак, кинул его карусельщику, выволок из лодки качелей парнишку, который уже заплатил, и сам вскочил на его место. Раскачался мощными приседаниями. Посетители ярмарки смекнули — здесь что-то происходит, столпились вокруг. Кисс яростно работал ногами, взлетал все выше и выше, мелочь сыпалась у него из карманов и звякала о доски, мальчишки кидались подбирать. Последнее энергичное усилие — зрители затаили дыхание: лодка застыла в кульминационной точке. Кисс, крепко вцепившийся в тросы, повис вниз головой, как летучая мышь; из жилетного кармана выскользнул последний полтинник, звякнул в тормозную колодку. Казалось, лодка расположилась там навек — но вот она медленно, по сантиметру, перевесилась на другую сторону. У зрителей вырвался одобрительный крик, со всех сторон затрещали стихийные аплодисменты. Кисс профессиональными движениями колен очень быстро погасил раскачивание лодки и выскочил.

— Ну что, шут гороховый, дерьмо качели или нет? — Мановением руки Кисс великодушно отверг мелочь, собранную ребятишками в стетсоновскую шляпу.

— Ты пойми, друг, ведь я скоро год как расстался с ремеслом. — Кисс забрал свой пиджак у детины в майке, любовно обнимая взглядом пеструю суету вокруг качелей, оживленную мешаниной из трех видов ярмарочной музыки. — Видишь сам, я специалист, не какое-нибудь бревно вроде, к примеру, Петера Крикавы, который спокойно смотрел, как дюжина поденщиков-цыган уселась на одну сторону цепной карусели, чтоб веселей было дурачиться! О том, что существует такая штука, как центробежная сила, осел Крикава узнал только, когда у него отбирали лицензию. А цыгане услышали об этой силе уже только в больнице: карусель так ловко опрокинулась, что все они свалились в ресторанный садик, прямо людям к пиву, на столы и скамейки, накрепко врытые в землю; а один плюхнулся прямо в Горнад, чуть не утоп. Такой массовой доставки поломанных костей и ребер с тех пор не видала больница в Попраде!

Тут Кисс перевел дух, готовясь к последнему натиску.

— Знай же, приятель, что с тобой честный человек говорит! Знай! — Он вынул пятидесятикронную бумажку. — На́ тебе полсотни, и давай мне всю книжечку. А теперь дуй в пивную, да можешь не торопиться: пока сто человек на карусели покатаются, много воды утечет. И не думай, что стану брать с них по целой кроне, словно какой-нибудь мошенник цыган: Матей Кисс, когда он своим делом занят, в жизни ничего подобного себе не позволит… А ну-ка, слезай с качелей! — Кисс бросился к мальчишке, который вознамерился покачаться на даровщинку, вытащил его за шиворот из лодки, хлопнул билетной книжечкой по ладони. — Гони полтинник, или проваливай!

Детина в майке двинулся в пивную — бумажный козырек на самых глазах, очертания вытатуированной русалки терялись в черной шерсти на предплечье. Девчушки с огромными бантами из американской тафты, с липкими от сладостей руками и рожицами, лизали розовую сахарную вату. Мальчишки у тира восхищались искусной стрельбой солдат словацкой армии, приехавших на побывку. Деревенские нотабли и важные гости из других мест незаметно, задами, пробирались к трактиру, по-прежнему, несмотря на существование аризатора, слывущему как заведение Эстер Лебовичовой. А разгорячившийся Кисс-бачи звучным голосом зазывал желающих покататься на цепной карусели и без перерыва ставил две единственные пластинки с чешскими песенками «Белая акация, как мне горько жить» и «Сыграй на балалайке», поднимал тормозную колоду под качелями и беспощадно отгонял пронырливых мальчишек.

Мартин догнал детину в майке, когда тот уже поднимался по пяти каменным ступеням в пивную.

— Вам ведь границы нипочем, правда? Вы ведь и в Моравии бываете со своей каруселью?

— А в чем дело? — смерил его детина взглядом. Мартин отвел его в сторону.

— Не могли бы вы сделать доброе дело? Отошлите эти деньги из первой же моравской деревни за пределами Словакии!

Владелец карусели непонимающе уставился на пачку сотенных бумажек.

— Да вы под газом, завтра, поди, пожалеете…

— Я знаю, что делаю, — возразил Мартин.

— Слушайте, приятель — а вы не боитесь, я ведь могу и не отправить денежки-то?

— Адресат — старая, одинокая и больная женщина: ее единственного сына убили немцы. Не поверю, чтоб вы смогли обокрасть ее. В нужде люди должны помогать друг другу…

— Но это — бланк словацкой почты.

— Я даю вам его только для адреса. Заполните там другой, протекторатный, а фамилию отправителя укажите какую угодно.

Владелец карусели, качая головой, сунул деньги в карман.

— Спасибо вам!

Мартин отошел. Оглянулся — из пивной вышла женщина. Споткнулась на нижней ступеньке, словно ноги ее не держат. Мартин вспыхнул: Юлика. Пробравшись через толпу, догнал ее, взял за локоть. Юлика вытаращила на него заплаканные глаза; вырвала руку, бросилась прочь. Но она знала — Мартин не даст ей уйти; отбежав немного, замедлила шаг, вытерла лицо платочком. Левая щека у нее все еще была красная, и Мартину показалось, что он различает на ней след мужской пятерни.

— Ткач в пивной? — сочувственно спросил он.

— Уйду я от него! — У нее снова брызнули слезы. — А вы уходите! — Она всхлипнула. Ио Мартин крепко держал ее за руку.

— Хуже всего, что никуда вы от него не уйдете.

Под глазом у Юлики выступил синяк. Она порылась в сумочке:

— Зеркальце где-то потеряла…

Испытывая странную смесь сочувствия и злорадства, Мартин свернул к последней в ряду палатке, купил ей большое пряничное сердце. На нем была надпись: «С любовью», и в сахарной рамке — зеркальце. Юлика ужаснулась.

— Вы хоть не смотрите на меня! — взмолилась она с несчастным видом.

— А не пойти ли нам потанцевать? — Он кивнул головой в сторону танцплощадки под открытым небом, украшенной зелеными ветками. — В вашем положении так и хочется сделать что-нибудь назло, вы ведь сами это чувствуете?

— Вы с ума сошли! — Юлика старательно запудривала синяк.

— Что же вы теперь будете делать?

— Домой поеду. А вы уходите, уходите, еще увидит нас кто-нибудь, донесет Штево… Вы его не знаете!

— Да нет, пожалуй, немного знаю. Я подожду вас внизу, у остановки.

Автобус был почти пустой. По дороге от перекрестка в долине до Орешанки никто не высаживался и не входил: так поздно на ярмарку никто не собирался, а с другой стороны, кто же прежде времени уедет с ярмарки? Напрасно упрашивала Юлика Мартина сесть отдельно — он спокойно подсел к ней на заднее сиденье.

— Отчего вы не вернетесь к родителям? Что вас удерживает у этого человека?

— Он нехороший человек, — вместо ответа сказала Юлика. — Сейчас там, в пивной, обнимается с пьяным Габором, а давно ли донес на него Бородачу…

— Как это — донес?..

— Да так! Нажаловался, что Габор занимается браконьерством для всех вас и что добычу вы прячете в леднике… Он уже давно про это знает.

Мартин тихонько свистнул.

— Значит, это он… А вы и впрямь считаете, что он хотел подвести именно Габора? — спросил он, подумав.

Юлика не отвечала, смотрела вперед. На коленях оцепенело держала пряничное сердце «С любовью». На Юлике было нарядное пестрое платье искусственного шелка, выходные туфли на полувысоком каблуке — в таких удобно танцевать. Сквозь слой пудры под глазом у нее проступал синяк с фиолетово-красной каймой.

Высадившись на остановке, они пошли по долине вдоль речки Рагульки. Навстречу им двигалась какая-то компания, Юлика занервничала.

— Да это туристы, видно, с Минчола возвращаются, — успокоил ее Мартин.

Компания состояла из двух молодых пар. Обе девушки были в вельветовых шортах. Один из молодых людей нес два рюкзака: у его девушки, из-под накинутого на плечи полотенца, виднелась докрасна сожженная солнцем кожа. У другой девицы, загорелой дочерна, была великолепная фигура; грудь ее прикрывал только сложенный узенькой полоской пестрый платочек. Мартин заглянул ей в лицо, да так и замер.

— Успеем мы на автобус? — спросил парень с двумя рюкзаками.

— Отошел десять минут назад, — ответил Мартин, не отрывая глаз от смуглянки.

Четверо путешественников озадаченно переглянулись.

— Ну, с меня хватит, — сказала смуглая красавица, отошла на берег речки и повалилась навзничь на траву, раскинув руки и ноги. Мартин, уходя, все оглядывался на нее.

— Знакомая? — спросила Юлика.

— Нет. Просто похожа…

Теперь, выйдя из автобуса на свежий воздух, он снова почувствовал тяжесть в голове — и одновременно ослабление сдерживающих центров. В траве лежит девчонка, какое красивое тело… Мартин остановился, нервно закурил сигарету.

— Знаю — на Альжбету похожа, — сказала Юлика.

Он долго молчал, шагая рядом с ней.

— Две сестры, — выговорил наконец. — У обеих одни и те же возможности. Как же могли вы так исковеркать свою жизнь?

— А кто знает, может, она свою еще хуже исковеркала?

По ее тону Мартин понял, что задел ее. Но остановиться он не мог.

— Вряд ли. Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь осмелился ее колотить.

— А кто сказал, что Штево меня бьет? И вам-то что за дело? Занимайтесь лучше теми двумя девками, что у орешанской еврейки живут…

— Опять Ткач натрепался, ясно. Он все выбалтывает, а если чего не знает — сам выдумывает.

— Про тех двух девок он не выдумал. Какие они? Говорите же, вы ведь хорошо их знаете. С ними лучше, чем с Альжбетой?

— Как вы можете сравнивать с ними родную сестру?

— Потому что знаю ее! — вырвалось у Юлики.

— Не надо о таких вещах.

— А я хочу знать. Как было с ней?

— Девки-то что… — Мартин ощущал усталость во всем теле, от лодыжек до мозжечка. — Ружа, возможно, была бы хорошей матерью. А Розита… Розита достойна лучшего, чем Орешанка.

— Меня не интересуют орешанские шлюхи. Меня интересует Альжбета.

— Не надо о ней, — настойчиво повторил он.

— Она моя сестра, имею же я право знать… Вы с ней много любились?

Мартин посмотрел на Юлику со стороны. Глаза ее горели, левая щека опять потемнела. Он оглянулся — смуглой незнакомки в траве уже не видно. И вдруг он обозлился.

— Много ли мы любились? Много! Каждый день, — мстительно проговорил он. — А то и по два раза в день. — Он с торжеством поглядывал на строгий профиль Юлики. — Раз как-то ждем мы с ней трамвая, ко мне ехать. Трамвая нет как нет. Возьми такси, говорит. Возьми же наконец такси! Не могла совладать с собой, вся так и горела, еще в такси хотела на колени ко мне сесть…

— Дура, — процедила Юлика сквозь зубы.

— Что вы говорите?

— Взбалмошная, испорченная женщина! — уже выкрикнула Юлика.

— А вы ее всегда защищали!

Мартин не хотел больше раздражать Юлику, но не мог с собой справиться, разговор доставлял ему злое удовлетворение. Голова болела — слишком много выпил вчера.

— Еще ребенком… — Юлика не могла найти нужные слова, она и сама теперь дышала учащенно. — Один раз мама ее высекла, нашла на сене, раздетую, с мальчишкой на два года старше, а ей было двенадцать, да разве двенадцатилетняя девчонка может себе позволить раздеться? Мама ее выпорола так, что она, паршивка, чуть сознания не потеряла…

Мартин принял снисходительный вид.

— А это уже называется ревность, — съязвил он.

Юлика пропустила колкость мимо ушей.

— Вечно она задирала нос, и в школе одни пятерки, хоть вовсе не занималась… Учитель так и таял, ах, наша Альжбетинька, декламирует лучше всех, танцует лучше всех, даже через козлы никто не прыгал лучше этой комедиантки…

Юлика споткнулась на ровной дороге, Мартин подхватил ее, взял под руку.

— А что, если вам не возвращаться домой? — совершенно другим, мягким тоном сказал он.

— Нельзя.

— Не понимаю почему.

— Он мой муж, — упрямо сказала Юлика.

Мартин остановился, взял ее за обе руки.

— Да ведь жалко вас! Похоронить себя здесь на всю жизнь…

— Это мое дело. Отпустите.

— Ах, так! — обозлился он. — Ну и бегите домой, ждите покорно своего художника! А еще лучше — первым же автобусом возвращайтесь в Орешанку, еще застанете его пьяного в кабаке! Прощения попросите за то, что он вас ударил, может, он вам и вторую щеку разукрасит…

Юлика силилась вырваться, но он крепко держал ее повыше локтей. Она принялась колотить его кулаками в грудь, глаза ее стали дикими. Губы кривила гримаса отвращения, слезы хлынули градом.

— Подите прочь, от вас еще орешанской девкой пахнет! — полуистерично всхлипнула она — и вдруг бросилась ему на шею. — Почему вы все время думаете об Альжбете, почему не можете ее забыть? — рыдая, она потащила его под деревья. — Хочу, чтоб вы ее забыли! — Она потянула его на себя. — Хочу, чтоб было так, будто никогда ее не было!..

Он задыхался под ее поцелуями, в глазах у него потемнело. Сделал слабую попытку сопротивляться — увидел как наяву ту смуглянку с полоской пестрой ткани на груди, раскинувшуюся в траве…

— Теперь уже все равно… — услышал он шепот Юлики.

Он ласкал ее бурно, отчаянно, безнадежно, чуть ли не прямо на дороге; без труда довел себя до судороги, но наслаждение ушло слишком быстро, не дав ощущения счастья, и выступила из-под него странная, не поддающаяся определению тоска.

— Мартин, милый…

— Что теперь будет, Юлика? — сказал он, когда уже снова сидел возле нее, прислонясь спиной к дереву. — Я хочу сказать, что будет с тобой? Осложнила ты себе жизнь…

— А, все равно, — вяло возразила она; лежа на траве и закинув руки под голову, она широко раскрытыми глазами смотрела в небо.

— Не знаю, может, уйду от него, может, останусь — не важно; я знаю, теперь будет все не так, как прежде, но теперь это не имеет уже никакого значения…