Складным ножом Гержак отрезал три ломтя сала, аккуратно уложил их на куске хлеба, накрыв тонкими кружочками лука. После чего удобно прислонился спиной к дереву, согнув ногу в колене.

— Должен сказать, Бородачка мне всегда немножко напоминала эту стервь Этельку Гуттманн-Эстергази; это да.

— Только графиня никогда бы не бросила своего графа, — с негодованием возразил Ондрей Чепурко. — Точно какая-то шлендра…

— Если женщина ушла от мужа, это еще не значит, что она шлендра. Откуда мы знаем, что там между ними было, — отозвался Учитель, запивая пивом, прямо из бутылки, ломти фиолетового кольраби.

— Как только позвонил ему тесть, мол, не вернулась ли Иоланка под Рагулю, коли уже два дня не приходит домой ночевать — Бородач вскочил в машину и на всех парах рванул в Братиславу…

— Откуда ты это знаешь? — спросил Учитель взволнованного Кисса.

— От шофера грузовика. Бородач пулей вылетел на него из-за поворота, едва об его капот не расплющился. Гнал как сумасшедший. Еще пуще, чем тогда с Мартином в больницу.

Все невольно глянули на Мартина, который не принимал участия в разговоре; он казался им непривычно озадаченным.

— Чего толку было гнать, когда в те поры дамочка-то уже давно в Будапеште находилась, — сказал Хацар.

На прядку волос, вылезшую сквозь дырку в его шапочке, спустился с ветки паук; Хацар, как ни странно, почувствовал это и точным щелчком, не глядя, сбил.

— Ну, в Будапеште она не останется. Шофер говорил, она в Америку нацелилась. То-то разгуляется там, уж янки ей скучать не дадут! — Гержак любовно нарезал куски хлеба и сала. Кружочки лука все время падали в мох, но Гержак, вместо того, чтобы просто сунуть их в рот, всякий раз терпеливо укладывал на хлеб с салом. — Знавал я такого зажравшегося американца. Как подымались на Ломницкий пик — потел да ругался, все-то у него «пиг» да «годдэм»[83], зато вечером от него весь бар ходуном ходил. А уж наши словачки — как раз в его вкусе! Говорит: эти восточные дикарки о’кей, кровь еще не испорчена бензином, как дашь сотню километров в шевроле — ноги у них сами собой раздвигаются, юй-у!..

— Это к Иоланке не относится. На это Бородачке начхать! — неожиданно изрек Лацо.

— Почему не относится? — возразил Кисс. — Дамочка кровь с молоком, что ей тут, в лесу, с красными ногтями-то, что могло ее тут радовать, может, сова лесная или гундосый Адольфек? А там ее мужики завертят ой-ой, я и представить боюсь!

Кисс покачал кудрявой головой и причмокнул.

— Чего им ее вертеть? — возмущенно встал Лацо. — Не хотелось ей жить с человеком, которого из братиславских господ сошвырнули на край света, вот и все. А теперь будьте любезны дожевать, пора на работу.

— А Кисс-то между прочим прав. — Гержак подобрал с земли последний упавший кружок лука и, поскольку хлеб уже весь был съеден, широким жестом отбросил его прочь. — Говорят, за ней американец приезжал, с которым она зналась еще до того, как за Бородача вышла.

— Вы прямо деревенские кумушки, пора бы уж и перестать, — сказал Учитель, уходя к рабочему месту.

Мартин с Киссом и Ондреем разбрасывали щебень по готовому участку, там, где утром землю утрамбовал Каштан, запряженный в тяжелый каток. Старый Чепурко трудился степенно и размеренно, как машина. Поддев полные вилы щебня, который навалил вдоль дороги грузовик, Ондрей широким взмахом разбрасывал его спокойно, ловко, так, что новая порция точно, без промежутков ложилась за предыдущей.

— Говорят, Фазулиха уезжает из Орешанки. — Через полчаса дед выпрямил одеревеневшую спину и оперся на вилы. Похлопал по карманам искривленными пальцами, раскурил свою фарфоровую трубочку, которая с рассвета до ночи торчала у него во рту; старик вынимал ее только на ночь.

— Что ты мне-то рассказываешь, — прервал работу и Кисс, — когда ты эту новость от меня же и услышал?

— Не тебе рассказываю, а Мартину, — возразил Ондрей. — Он в больнице был и многого не знает.

— О Фазуле-адвентисте он знает, — заявил Кисс, словно Мартина тут и не было. — Но вот чего Мартин не знает, так это то, что хуже дело у Дерешки, которая после Строителя осталась.

— Что значит после? — спросил Мартин. — Овдовела, что ли?

— Нет, но как бы и овдовела. Может, даже хуже, — быстро ответил Кисс, чтобы Ондрей не успел перехватить его информацию. — Мужа ее в концлагерь упекли — так мясник Эгри боится теперь ей даже кусок мяса продать.

— В какой концлагерь? — опешил Мартин.

— В Илавский.

— Ты главного не сказал, — Чепурко укоризненно ткнул в сторону Кисса мундштуком трубки. — Что от всего этого у нее в ноге жила воспалилась! Рассказываешь, так рассказывай как следует или уж дай мне рассказать!

— Это факт, — согласился Кисс. — В ноге у нее воспалилась жила. Четверо ребятишек на шее, работать не может, а больничных не получает.

— Ничего, соседи позаботятся, а то какие же это соседи, — предположил Ондрей.

— Соседям скоро надоест столько ртов подкармливать.

— А Дереш тоже мог бы поосторожнее с оружием-то…

— Уж не поверил ли ты, что такой лопух с оружием дело имел?! — вскипел Кисс.

Мартин пошел к брошенным вилам. Оглянулся — но те двое уже принялись за работу, похожие на косарей в поле, — неторопливо, размеренно и внимательно делали они свое дело. В кармане Мартин нащупал бумажный шарик — бланк неотосланного денежного перевода; выбросил подальше. Взялся за вилы. Разбросал несколько порций щебня; встревожился, подумал — незаметно поднял смятую бумажку. Те двое ничего не видели.

Солнце уже скатилось до седловины под Минчолом, когда снизу, из долины, донеслось старательное, словно бы сердитое тарахтенье «татры». Лацо собирался как раз подбросить полено в огонь, но теперь обвел взглядом товарищей и положил полено на место. Полями шляпы кивнул Габору; Браконьер стащил с вертела насаженный кусок свежей дичинки. Понес мясо — сначала по тропинке к бараку, потом дальше, по готовому участку дороги, в сторону Рагули. Он шел обычной своей расхлябанной походкой, одно плечо чуть повыше другого. Вскоре он вернулся, неся половину колбасы. С невинным видом разрезал на восемь порций, насадил эти толстые кольца на вертел так, чтобы между ними оставались промежутки.

Колбаса как раз зажарилась дочерна, приняв форму морских звезд, когда машина подъехала к бараку. Лацо поднялся и неторопливо пошел навстречу приезжим. Из машины вылез Бородач, он едва ответил на приветствие. Из другой дверцы подрывник вытащил коробку с запальниками и несколько кругов бикфордова шнура. Лацо зашел в барак и вышел с ключами от склада; инженер прогуливался по готовой дороге вперед и назад, не поднимая глаза от земли, словно искал что-то. При виде Лацо он прервал свою прогулку и двинулся к костру. Издали увидел вертел с колбасой; не дойдя до костра, вернулся на дорогу, прошелся по ней вверх. Лацо за ним. Инженер остановился, и тут Лацо охватила ярость на Габора: на мелком песке, нанесенном на дорогу, он, точно так же, как и Бородач, увидел каплю крови, натекшую из оттаявшего мяса. Лацо плотнее надвинул шляпу. Проклятый Габор: старый браконьер, и вдруг такой промах!

Инженер сделал несколько шагов: второе красное пятнышко. Их взгляды встретились; только в глазах Бородача не было ни следа приязни.

— Ну-с, теперь я жду достойного объяснения: скажите, что у кого-то носом шла кровь!

Лацо молчал.

Подошли остальные; Габор с подозрительным рвением помогал подрывнику убирать коробки в склад. В Бородаче будто разом проснулись забытые инстинкты лесного человека. Не спрашивая больше ни о чем, он, опустив голову, со свирепым видом охотничьего пса, прошел по дороге и остановился точно там, где надо было свернуть к их тайному леднику. Раздвинул куст бузины: протоптанная тропинка. Татаровцы смотрели, ошеломленные. Бородач подозвал их холодным и неторопливым жестом.

— Извольте следовать за мной, господа! — В таком обращении заключался зловещий намек на дальнейшее. — Прошу открыть!

Ондрей Чепурко стоял как свеча, руки чуть ли не по швам — в одной он держал свою трубочку. Может, точно такую позу принимал он, когда сам Герберт Рудольф Гогенлоэ, катаясь по лесу в коляске, приказывал ему убрать с дороги только что поваленное дерево.

Из тайника, набитого почерневшим снегом, пахнуло холодом. Инженер нагнулся: два зайца, изрядный окорок, недавно опытной рукой разделанная туша косули. Связка тонкой проволоки, круг проволоки потолще — укреплять силки.

— Я старался по возможности улучшить ваш быт, на многое закрыл глаза в вашу пользу, — заговорил Бородач, когда все гуськом вернулись следом за ним к бараку. За его последним словом зияло отсутствие обращения «друзья», столь обычного прежде; они уже не были друзьями. Никому не пришло в голову предложить Бородачу, как прежде, чашку кофе, пригласить в барак или к костру… — И я полагал, что мы с вами сотрудники. Однако сотрудничество предполагает обоюдное доверие. Вы же все это время оставляли меня в дураках. Ладно, приму это к сведению. Мы можем работать рядом и по-другому. Кто из вас ловит дичь таким свинским образом?

Все молчали. Смотрели в стороны.

— Несмотря на все, я считаю вас мужчинами. Ну, как?

В глубокой тишине откуда-то из большой дали долетел жалобный крик красношейки. Тяжелее всего был для татаровцев не допрос: самым тяжелым было то, что меньше всего на свете они хотели обидеть именно Бородача. Но как убедить его в этом сейчас?

— Я бы подумал на Габора. Но я могу ведь и ошибиться, — продолжал инженер.

Лацо Татар беспомощно сжал и снова разжал кулаки. Чепурко все стоял, вытянувшись в струнку, только беззвучно шептал что-то пересохшими губами, и не сводил с Габора своих честных испуганных глаз.

— Ну как, найдется среди вас хоть один, в ком жива хотя бы честь браконьера, или мне думать, что все вы засранцы? За исключением Мартина. Эта косуля поймана, по крайней мере, неделю назад; Мартин тогда лежал в больнице.

Красношейка закричала немного ближе.

— Силки ставил я, — хрипло выговорил наконец Габор.

Гержак и Хацар шумно перевели дыхание. Учитель расстегнул ворот рубашки.

— Сто крон штрафу, — сказал инженер. — Вычту из следующей получки. Если подобный случай повторится, подам на тебя в суд, — добавил он устало и вдруг показался всем таким сникшим и словно обессиленным.

Бородач сел в машину, завел мотор, резко дал задний ход, чтоб развернуться. Поехал; подрывник, сидевший рядом с ним, сочувственно приложил к козырьку два пальца. Инженер уехал, не попрощавшись.

Синяя вонь от мотора недвижно висела над дорогой.

— Что-то такое с давлением, видно, дождь будет, — после затянувшегося молчания вымолвил Учитель; его берет, как всегда, ровно сидел над бровями.

Никто еще не тронулся с места.

— Огонь погаснет, — спохватился Хацар.

Медленно пошли к костру.

— Ну и накухарил, — сказал Кисс Габору: на забытом вертеле корежилось восемь совершенно обугленных комочков колбасы.

Габор, ни слова не говоря, смахнул сгоревший ужин в огонь. Ушел в барак, но вместо второй половины колбасы вынес бутылку житной.

— Может, запьем это дело?

— Здорово подкосила Бородача его старуха, — сказал Гержак, отпил из горлышка и передал соседу.

— Вот теперь спокойно можно взяться и за дичь, — откликнулся Кисс. — Блюда из косули за сто крон я еще не едал. Любопытно, может, оно вкуснее, так-то?

— Таких вещей браконьер просто не имеет права допускать, — сказал Лацо, мрачный, как дьявол.

— Чего допускать? — не понял Ондрей, готовый выйти за товарища на правый бой.

— Капли крови на дороге. Их и слепой бы увидел. А Бородач не слепой; даже с высшим лесным образованием.

— Раз как-то мы по кровяным следам женщину спасли. — Гержак набил свою благородную трубку, подаренную ему каким-то английским лордом. — На Ждярских Вилах полезла за эдельвейсом, да поскользнулась на траве. Вы понятия не имеете, до чего сволочная вещь мокрая трава. Покатилась девка, как мяч, бац головой, и все дело. Но как-то сумела она впереться в такую узкую расщелину, что заставь меня там закатившийся дукат искать — четверть часа вползал бы. Если б не следы крови, которые у того места вдруг обрывались, так бы и кончалась она там, не приходя в сознание; кому бы пришло на ум искать ее в такой щели?

— Это разница, — возразил Хацар, сделав изрядный глоток из бутылки. — Там кровь этой кобеты[84] на пользу была, а нам кровь косули во вред.

— Слов-то у вас теперь, что у белки блох, — сказал Габор. — Во вред, вишь… а жрать косулю с зайчатиной жрали, это вам небось на пользу было! И субботы ждать не надо, и за одно спасибо, с доставкой к самой пасти! А вы отсчитайте-ка назад, — да знаете ли вы, соображаете ли, черти косые, насколько разов меньше с Ружей играли бы? Не говоря про Розиту? — Габор беспорядочно размахивал руками, словно петрушка.

— Кто же это болтает как белка? Ничего мы не болтаем! Это у Лацо много слов, и слова его самые несправедливые! — разгорячился Ондрей; когда он говорил, мундштук трубочки стукался об его последние два зуба.

— Зря калории тратите, — сказал Учитель. — После драки кулаками не машут.

— А все-таки не нравится мне все это, — сказал Лацо; он рассеянно смотрел на огонь, в зрачках его отражалось пляшущее пламя. — Когда Бородач приехал, — что было сначала? Кровь на земле увидел или сперва к костру подошел?

С минуту длилось молчание.

— Ты был уже у машины, а мы только шли к ней. — Кисс перевернул опорожненную кружку и слизнул две последние капли.

Габор поднял бутылку житной и налил в кружку.

— Сперва он подошел к костру, посмотреть, что мы жарим, а уж после увидел кровь на песке, — тоном провозвестника заявил Лацо.

— Ну и что? — Ондрей, как всегда, не понял.

— Похоже — он сообщение получил. Вроде наверняка приехал.

Кисс вытянулся на своем чурбаке, сделался будто немного выше.

— Ведь куст-то, у которого тропка к леднику, с дороги и не заметен вовсе. А Бородач — прямехонько туда…

— Будто сообщение ему было… — выдохнул Ондрей, да так и остался с открытым ртом.

— Все это домыслы, — сказал Учитель, покосившись на молчаливого Мартина. — Кому какой интерес. У бородача жена сбежала, а это, брат, здорово бьет. Может, ему небольшая разрядка требовалась. Не пойти ли нам на боковую?

— Но мы… неедлищмы![85] — разочарованно протянул Хацар.

— Кто тебе мешает? — бросил ему Габор.

Он все еще переживал несправедливость; споря мысленно с обидчиком, невольно поводил руками.

Лацо наконец поднял взор от земли. Учитель с беспокойством следил, как этот взор перебрался через камни, окружавшие кострище, нашел грубый башмак Мартина, всполз выше по его штанине, на секунду задержался на дырке в полотняной куртке, пропаленной угольком, и в конце концов утвердился на двухдневной щетине Мартина.

— Когда ты в последний раз говорил с Бородачом?

— Когда он ко мне в больницу заезжал. А что?

— Да так…

— Ты воды Каштану принес? — спросил Учитель Ондрея. — А то заглянул я в стойло, и вроде ведро-то у лошади пустое…

— Это было бы удивительно, если б я забыл воды ему принести. Но лучше схожу проверю. — Долговязый Ондрей, поднимаясь с места, распрямился словно в три приема.

Из леса донесся звук, похожий на слабый скрип дерева. Но это проснулась к ночи сова.

— Почему ты спросил меня про Бородача? — Мартин так и замер на своем чурбаке.

— Имею же я право спросить, — ответил Лацо. — Интересно мне. Может же это быть мне интересно? Или нет?

Красные отблески огня играли на лице Мартина.

— Уж не думаете ли вы, что я… — У него вдруг пропал голос, взгляд, перебегавший по лицам, выдавал, как глубоко Мартин поражен.

— Ничего мы не думаем, — угрюмо ответил Учитель и начал оттирать грязь с ботинка клочком травы.

— А может, и думаем. — Лацо почему-то снял шляпу и снова надел, непривычно сдвинув ее на затылок. — Так вот, для ясности: думать-то мы имеем право, верно? Мысли — они ведь не мясо, чтоб их по карточкам выдавать, как в Чехии.

— Не говори за всех, Лацо, — нахмурился Учитель.

— Послушайте, я… Я не позволю! — встал Мартин, — Это уже в третий раз… По какому праву вы считаете меня стукачом?! — Он кричал, никогда еще не видели его в таком волнении.

— Должен сказать, так нельзя. — Учитель заговорил назидательным тоном, как в школе. — У вас нет никаких доказательств. Если мы начнем подозревать друг друга, у нас не работа получится, а ад.

— Мы не подозреваем друг друга. — Лацо встал, охлопывая себя обеими руками.

Поднялся и Учитель, поленом стал прибивать огонь.

— Мартин ничего подобного сделать не мог.

— Доказать-то мы ничего не можем, тут ты прав.

С этими словами Лацо вынул двадцать крон, отдал Габору. Учитель присоединил к ним и свою долю.

— Не валяй дурака, этак я лишнее заработаю. — Габор вернул Учителю десятку.

— У меня нет при себе, отдам в бараке, — сказал Гержак.

— Я тоже, — подхватил Кисс.

Мартин вынул бумажник.

— От тебя не возьму, — заявил Габор.

— Почему? Что это значит? Да что вы все от меня хотите? — густо покраснев, Мартин обратился уже ко всем, стоявшим полукругом вокруг костра; на шее у него пульсировала артерия.

— Ты с самого начала не желал в этом участвовать, — Габор скривил губы, — так за что же тебе платить! Тем более ты в больнице лежал, так что и не ел этой косули…

На подножье Рагули пали густые сумерки. Как бывает в лесу: разом, словно одеялом накрыли. Татаровцы готовились ко сну; еще докуривали перед дверью сигареты или трубки — у них был твердый уговор не курить в доме на ночь.

Со стороны остывающего кострища послышались шаги, нисколько никого не встревожившие, — татаровцы прекрасно знали, кто может почтить их посещением в такой час. Раньше самого Ткача подбежала его собака, обнюхала всех по очереди, как старых знакомых.

— Хорошенькую вы мне кашу заварили, нечего сказать! — вместо привета с ходу начал лесник. — Черти б вас драли! — Он с размаху воткнул в землю свою трость с поперечиной, на которой можно было сидеть. — Габора своего лучше спрячьте, пока я не разорвал его пополам вот этими руками!

Не выдержав пристального взгляда Мартина, он отвел глаза.

— Что так, пан лесник? — Габор вышел из барака, невинно склонив к плечу рыжую голову.

— Всегда я говорил, кончится это когда-нибудь провалом! Делай людям добро, сам на бобах останешься, так мне и надо! Давно в этом проклятом мире альтруистам места нет, да, впрочем, ты и не знаешь, что это такое! — накинулся Ткач на Габора. — Альтруист — он не только человеколюб, он прежде всего болван! — Тут Ткач шлепнул себя по груди. — Неужели, проклятые мужики, не знаете — то, что при республике называлось обыкновенным браконьерством, нынче квалифицируется как обворовывание Словацкого государства? Правда, не знаете, как подобное преступление, так сказать, квалифицируется по нынешней юрисдикции?

— Хотите кофе, пан лесник? — спросил Кисс.

— Я хочу покоя, черт ли принес на мой участок пана Ладислава Татара с его шайкой! Не могли хоть спрятать получше ваш треклятый ледник, ветками забросать? Как я теперь выгляжу в глазах Бородача?

Лесник вошел в барак — в кухоньке уже шипела спиртовка. Кисс смолол кофе, всыпал в чашку две ложечки с верхом, снял с полки бутылку рому.

Лацо глянул на часы и со снисходительным видом уцепился рукой за потолочную балку.

— Значит, Бородач заезжал к вам ругаться? Отсюда он выехал два часа назад. Что ж вы, бегом, что ли, в гору-то бежали, за один час успели от дома до нас?

Лесник хлестнул его строгим взглядом.

— А я его по дороге встретил, у серпантина, — ответил он с чувством превосходства. — Он так на тормоза нажал, что камни из-под колес полетели; я сразу понял, дело дрянь.

Кисс налил в чашку кипятку — на три четверти, остальное долил ромом.

— Видели бы вы, какой нос он мне натянул! Не нос, а целый паяльник! Мол, за что только государство мне деньги платит, когда у меня на участке такие безобразия! Отчитывал, как первоклассного болвана! А теперь, положа руку на сердце, скажите честно, только руку на сердце — разве он не прав? Ох, треклятая моя доброта!

Ткач отхлебнул горячего кофе, ложечка в чашке мешала ему, но он ее не убрал.

Лацо все еще стоял над ним, снисходительно склонившись, пальцами слегка барабанил по потолочине.

— А вот что вы об этом думаете, пан лесник: Бородач к нам целые месяцы ездит, и ни с того ни с сего… Это как — осенило его вдруг, или кто-то настучал?

Лесник сделал большой глоток. Скользнув взглядом по Мартину, задумчиво уставился в широкое лицо Татара.

— Пан инженер тертый калач, не думайте, что если он много лет сидел в министерстве, то уж и забыл, как отличить лисицу от хорька. Вполне могло ему что-нибудь показаться подозрительным. Что именно — не знаю, это уж вам лучше знать. Но нельзя и того исключить, что кто-то донес. Коли уж вы сейчас, как говорится, навели меня на эту мысль, то, пожалуй, можно подумать, что это правдоподобнее всего…