Тротуар, раскаленный предполуденным солнцем, иногда будто прогибался под ногами Мартина.

Он поймал себя на том, что стоит перед рекламным щитом «Посетите Словацкий рай!». Стоит и разглядывает сплетение разноцветных линий, обозначающих дороги, словно собирается предпринять путешествие. Грабушице, Спишская Новая Весь, Клашториско — названия этих мест ничего ему не говорили.

Потом его проглотил рынок, кричащий красками: красный прибой помидоров, фиолетовые баклажаны, желтая фасоль… Назойливые зазывания баб за прилавками, мелкие ссоры, шутки торговок — все это образовало некий слитный звуковой фон, в который он и не вслушивался. Мартин не понимал, отчего ему так неприятны пестрые краски рынка; ярко освещенные пятна полотняных зонтов били прямо по глазам.

Навстречу шел беловолосый человек, судя по чертам лица — еврей. Мартин невольно уступил ему дорогу, но старый господин шел, ничего не замечая, с поднятой головой, его отсутствующий взгляд, исполненный странного величия, казалось, пренебрегал окружающей его суетой. «Наверное, врач», — подумал Мартин. Обернулся, посмотрел ему вслед — солнечные лучи, просвечивая сквозь слегка раздутые ветерком белые волосы, образовали как бы нимб над его головой; и тут Мартина осенила уверенность: врач, которому только что запретили врачевать…

Меж рыночных палаток поднялся ветер, высоко вздул флаг на мачте — на голубом поле белый круг с двойным красным крестом. Мартин повернулся спиной к пыли, поднятой ветром; теперь ему стало видно вдали белое здание больницы. С чувством освобождения Мартин купил зеленый перец, страшно жгучий. Несколько недель без зелени! Из какого-то протеста съел перец целиком.

Зашел в пивнушку; дверь с улицы в единственное помещение стояла настежь. Трактирщик нацедил ему жиденького мутного пива; пустой левый рукав трактирщика был засунут в карман пиджака. Через дверной проем виднелся кусок дощатого забора с белой полустершейся надписью: «Где вы, коммунисты?!» Надпись была небрежно замазана дегтем. Стоя меж двух каких-то цыган, Мартин в два глотка осушил кружку, но жжение в горле не прошло.

Он пошел дальше, рассеянно разглядывая товары в витринах и тотчас забывая о том, что видел. На доске у входа в старый дом прочитал: «Почтовое отделение». Прошел мимо, остановился. Нерешительно глянул на стену с облупившейся штукатуркой; вынул бумажник, пересчитал содержимое. Вернулся к почте, вошел, купил в окошке бланк денежного перевода. Тысячу крон. Фамилия получателя: Хедвика Данькова. Пражский адрес. Отправитель… Он огляделся по сторонам. У конторки бабка в платке с трудом выводит текст телеграммы, казенные загустевшие чернила не сходят с пера. У окошка какой-то человек ведет сложные переговоры насчет разрешения отправить письмо в Соединенные Штаты.

Мартин выглянул в окно: на противоположном тротуаре стоит полицейский. Вот его скучающее лицо слегка оживилось: у входа в кондитерскую собирался расположиться нищий. Блюститель порядка решительно качнулся на ногах, готовый пересечь улицу, но нищий убрался. Полицейский разочарованно зевнул.

В графе «Отправитель» Мартин написал: «Ян Грнчар, Грабушице».

— Разрешение, — сказала стареющая барышня за окном.

— Какое разрешение?

— Нельзя же посылать деньги в протекторат без разрешения!

— А где его получить?

— В Словацком Национальном банке. Только на нем нужно еще поставить печать германского уполномоченного при районной управе.

Мартин опять глянул в окно: полицейского уже не было.

Ян Грнчар, Грабушице… Мартин разорвал бланк, обрывки скатал шариком. Вышел с почты, сунул руки в карманы и, полный какой-то внезапной тревоги, отправился на автобусную станцию.

Часом позже автобус высадил его на перекрестке. По дороге с Рагули катил порожний грузовик; в последнюю минуту шофер узнал Мартина, резко затормозил, грузовик проехался юзом.

— Привет выздоравливающим! — высунулся шофер из кабины. — Через два часа я опять поеду наверх! — крикнул он. — Придави ухо часика на два, тогда отвезу! Все равно раньше попадешь, чем пешком!

Мартин кивнул.

— Если меня тут не окажется, значит, пошел пешком напрямик. Привет!

Мартин, не торопясь, двинулся вдоль долины; уже отсюда было слышно звенящее завывание циркулярной милы. Потом за деревьями мелькнула крыша лесной конторы. На лужайке по ту сторону ручья Мартин углядел белую шапочку; перешел ручей по камням: шампиньон, как булочка, серо-розовые чешуйки — совсем молодой гриб! А чуть подальше — другой, третий… Мартин очистил грибы ножиком — преподнесет пани Бородачовой в лучшем виде. Насколько Мартин успел узнать ее по рассказам, от простых грибов она, пожалуй, нос бы отворотила, — но такие изысканные грибы? Хотел спрятать их в карман, — карман уже оттопыривала голова Христа. Тогда он сделал узелок из носового платка. Узелок был полон.

В кустах на опушке леса что-то зашуршало. По звуку судя, что-то большое; серна? Мартин осторожно обошел кусты, увидел: на трухлявом пне сидит Адольфек. Сгорбившись, опустив между колен недвижные руки, уставился в одну точку, небритое лицо заплакано. Под ногой Мартина хрустнула ветка. Адольфек вытаращил на него покрасневшие глаза, вскочил и бросился в лес. Мартин, ничего не понимая, подошел к тому месту, где сидел дурачок. Там в землю был воткнут крестик из двух веток, связанных травинкой, перед ним плоский холмик из земли и листьев, на холмике белыми камешками неумело выложено изображение сердца. В головах могилки в землю была вдавлена модная красная лайковая перчатка.

Мартин зашел в лес, огляделся, но Адольфека уже не было видно за деревьями; только в той стороне, куда он скрылся, резко закричала сойка. Мартин вернулся и, перейдя через ручей, выбрался на дорогу.

В лесной конторе он отдал бухгалтеру справку о выписке из больницы. Увидел в окно Адольфека — тот быстро влез на сеновал и теперь тщетно пытался подтянуть к себе приставную лестницу.

— Опять у Адольфека сегодня спущено затемнение, — сказал бухгалтер.

— Инженер дома? — спросил Мартин.

— Он у себя… — не сразу ответил бухгалтер. — А вам зачем? — Казалось, он хотел что-то прибавить, да удержался; бесцельно взял ручку, переложил на другое место; перевел речь на другое. — Вы бы там поторапливались на вашей верхотуре. Если даже сейчас начать вывозить лес, так и то поздно. В сентябре нам обещали новый трактор; а теперь говорят — раньше января не получим…

Выйдя в коридор, Мартин остановился в нерешительности. Во всем доме тишина: он вдруг услышал ее. Какая-то особая тишина; визг циркулярки подчеркивал ее, как никогда раньше.

Мартин постучался в кабинет Бородача. За дверью ничто даже не шелохнулось. Он постучал еще, погромче. Циркулярка взвыла и умолкла.

Мартин открыл дверь. Бородач, сгорбившись, сидел за столом и ничего не делал. Только когда Мартин подошел ближе, он медленно повернул к нему посеревшее лицо, не выразившее никакого удивления.

— Вы забыли… Вы забыли в больнице Иисуса Христа, — пробормотал Мартин.

— Да ведь я его вам подарил, — после долгой паузы, как бы с трудом вспомнив, ответил Бородач.

Голос у него был хриплый, как у человека, который долго молчал. Он выдвинул ящик стола, убрал туда какое-то письмо, перед тем лежавшее на столе.

— А я вам немного шампиньонов принес, — неуверенно выговорил Мартин.

Он-то хотел сказать «может, сгодятся вашей супруге», да почему-то не решился.

Инженер замер в удивлении.

— Спасибо, но я…

Он с силой задвинул ящик, глаза его мгновенно увлажнились, он порывисто встал, отвернувшись, отошел к окну.

Мартина охватило гнетущее предчувствие; узелок вдруг показался неудобным, он положил его на угол стола.

— Ну, пойду я. До свидания.

— Счастливо, — с усилием произнес Бородач, ухватившись за оконный шпингалет; на Мартина даже не оглянулся.

Мартин неторопливо двинулся вверх по долине. Временами оборачивался, но строения лесной конторы и лесопилки стояли, как всегда — красные крыши среди леса, — ничего по ним не прочитаешь. Раз ему показалось, что в слуховом окне мелькнула фигура Адольфека, который будто стоял на коленях; но он сразу спрятался. Взвыла циркулярка, позвенела вхолостую, умолкла. Потом ее визг сменился глухим бормотанием пилорамы — этот звук скорее успокаивал.

До Рагули идти три часа, соображал Мартин. И все в гору, по жаре. Через час-полтора проедет грузовик… Мартин отыскал удобное местечко, откуда виден был большой отрезок дороги. Ничто не указывало на то, чтобы место это облюбовали змеи. Впрочем, спать все равно нельзя — пропустит грузовик, а шофер может его и не заметить. А уж к шорохам в траве он впредь будет повнимательнее.

Зажав в зубах кисленькую травинку, Мартин растянулся на спине, разбросав руки. Здесь росли мятлица и буйный подмаренник; его чудесный медовый аромат смешивался с влажным, пронзительным запахом грибов. По небу шли облака. Мартин следил, как легко проскальзывают они сквозь сплетение сосновых вершин, непоколебимо плывут своей дорогой. Потом облака остановились, а деревья стали на них наскакивать. Это было забавно: узловатые сосны и земля вместе с Мартином — все поплыло на запад, неизменно на запад.

Высоко в небе концентрическими кругами парил ястреб; Мартин долго следил за ним, когда же он наконец взмахнет крыльями? Но ястреб скрылся за лесом, ни разу не шевельнув крылом — и все же в полете его было что-то беспокойное. И летящие облака — тоже изгнанники… Вчера, быть может, они тянулись над Прагой…

Мартин закрыл глаза; но покой беспечного безделья не снисходил на него.

Там, внизу, опять завизжала циркулярка. Мартин, недовольный, встал, пошел дальше.

Через четверть часа достиг перекрестка: вправо, круто в гору, от главной дороги отходила зарастающая тропа. Мартин поколебался, посмотрел вокруг, глянул на часы. Выплюнул травинку и двинулся по этой тропе.

Наконец подъем позади, усталость сковывала ноги, но Мартин решил, что отдохнет только на скале над домом лесника. Не все же силы отняло трехнедельное лечение в больнице…

Далеко внизу, под скалистым, уступом, можно было разглядеть тесовую крышу. Тропинка крутым зигзагом спускалась отсюда к дому, наверное, по ней-то и ходит Ткач в лесную контору. Но Мартин пошел в противоположном направлении, чтоб выйти к дому Ткача по долине, со стороны дороги, против течения Рагульки; речка наполовину пересохла за долгие месяцы без дождя, Мартин перебрался через нее, перепрыгивая с камня на камень, и пошел вдоль берега. За следующим поворотом забелела торцовая стена дома. Мартин остановился, надел пиджак, который все время нес на руке. Теперь он шел гораздо медленнее. Временами невольно ускорял шаг, но, словно спохватившись, сейчас же снова замедлял его. Следуя дорожке, обогнул дом: на стуле в открытой двери сидела мать Ткача. Мартин нахмурился: на лужайке перед домом стоял за мольбертом сам хозяин — писал.

— Го-го, наш специалист по змеям! — крикнул Ткач, когда Мартин подошел шагов на тридцать. — Я бы тоже не отказался от такого отпуска!

— Что ж, дайте змее себя ужалить, — парировал Мартин.

Лесник отошел к речке, где между камней охлаждались две бутылки пива. Откупорил одну, напился из горлышка.

— Что же это вы — на Рагулю по этой дороге? Или опять заснули в автобусе?

— Если вы взглянете на карту, увидите, что от остановки возле вашего дома до Рагули — на километр ближе.

— Сидите, сидите, матушка, — сказал лесник, хотя старуха и без того сидела неподвижно, словно манекен. — Если двинетесь, изменится освещение, а освещение — это все. Без нужного освещения не выйдет хорошей картины, и, наоборот, картина без нужного освещения ничего не стоит.

Мартин подошел к мольберту. Почти весь холст занимало изображение старой женщины. Но если мать Ткача сидела в кашемировой шали, то на портрете на ней красовалась широкополая черная шляпа.

— Вы хотите, чтоб ваша матушка носила шляпу, как городские женщины?

Ткач удивленно поморгал.

— В том-то и дело, — на удивление мирно ответил он, — времена переменились. Одна из целей новой эпохи — устранить социальную несправедливость прежней республики. Вот мы и подошли к сути дела. Может, я еще не очень умею, я вовсе не считаю себя художником, но — когда я пишу, то думаю головой. А большинство этих мазил, что называют себя художниками, рисуют, как рука по холсту идет. Бездумно, как бессловесная скотина. Я не таков! — Лесник взмахнул кистью.

Мартину показалось, что в окне мелькнула тень Юлики. Покосился на Ткача. Тот пристально следил за ним.

— Попросту говоря, я пишу, наперед глубоко продумав сюжет, — продолжал лесник. — Сначала, так сказать, продумываю все до самых корней. А я, черт возьми, умею доходить до корней! — Он повысил голос и невольно глянул на окна.

Затем энергичными мазками он начал выводить на холсте дверной проем, обрамляющий портрет.

— Сидите, матушка! — крикнул он опять и допил бутылку.

Дверной проем начал выступать на холсте рельефной рамкой.

Теперь Мартин был уверен: в среднем окне чуть заметно колыхнулась занавеска.

Лесник пошел к речке за второй бутылкой пива, по дороге пристально всматриваясь в среднее окно. Но тут с заднего дворика донеслось оживленное кудахтанье: вероятно, Юлика вышла подсыпать курам зерна.

Ткач снова энергично взялся за кисть. Мартин докуривал вторую сигарету, собираясь уходить.

— Что вы делаете?! — вдруг удивленно воскликнул он: на коленях у старухи — на холсте — появились оленьи рога.

— А чего ей сидеть просто так? Пускай держит что-нибудь! Она ведь мать лесника, — Ткач пробормотал это почти нечленораздельно; он держал в зубах маленькую кисть для тонкой отделки. — Если б эта картина висела ка какой-нибудь выставке, что, впрочем, ерунда, потому что я еще не умею писать как следует… Маменька, сидите, солнце в глаза, ну и что такого, теперь как раз то, что нужно! Так если б, допустим, эту картину повесили в выставочном зале, на раме ее была бы прибита латунная дощечка: «Мать лесника». Почему же ей в таком разе и не держать на коленях оленьи рога? — Последние слова Ткач уже выкрикнул, затылок его побагровел.

Он бросил обе кисти в расписную кружку у ног, отдуваясь, вытер ладонью потный лоб.

— Нравится? — с оттенком угрозы спросил он.

Мартин вращательным движением каблука старательно загасил окурок в траве.

— По-моему, вам следует побольше ходить в лес. Для вдохновения.

Лесник выкатил глаза. Челюсти его задвигались, блеснул на солнце пузырек слюны между губ. Но слов он не находил.

— Пока, — сказал Мартин и двинулся прочь.

Проходя мимо дома, поздоровался со старухой — та не ответила. Сидела, застыв, как кукла, только беззвучно сама с собой разговаривала. Ткач все еще стоял, слегка расставив руки, как бы в оцепенении, и смотрел в спину Мартину. Когда тот скрылся за косогором, лесник словно очнулся, пошел к речке, крикнув:

— Сидите, маменька, не шевелитесь!

Однако, тут же отбросив мысль о пиве, он обогнул дом, остановился за углом и осторожно выглянул — как мальчишка, играющий в прятки. Затем в три прыжка перебежал за сарай. Задышал глубоко: на заднем дворике, спиной к нему, стояла Юлика. Она стояла, опустив руки, совершенно неподвижная, и смотрела вслед уходящему Мартину. Фигура его все уменьшалась, удаляясь по дороге в гору. Вот он обернулся, помахал рукой. Юлика подняла руку, тоже помахала — замедленным движением разочарованности. Мартин уходил все дальше. Неровности дороги срезали ему ноги по колено, потом скрыли по пояс, вот уже только плечи видны да голова; он обернулся в последний раз и исчез. Рука Юлики бессильно упала.

Ткач в те же три прыжка выбежал из-за сарая к дому. Зачем-то, проходя вдоль торцовой стены, он все прикладывал широкую ладонь к теплой от солнца штукатурке. Про пиво совсем забыл, вернулся к мольберту.

— Можете встать, маменька, — прохрипел он, и лицо его пылало, как медная сковорода. — Портрет готов.