Серая плоскость туч, протянувшихся от горизонта до горизонта, срезала вершины Минчола и Рагули. Из туч сыпал мелкий, частый, упорный дождик, вроде измороси. Чепуховый дождик, а лицо и одежду мочит, как настоящий ливень. Такой осклизлый день, когда тебе все противно, в том числе работа. Черенок лопаты мокрый; тяжелый прорезиненный плащ защищает от воды снаружи, зато потеешь под ним, как ломовая лошадь. В такой день самое лучшее — запить обед огненной водой, забраться на койку, и чтоб приснилось что-нибудь хорошенькое: ярмарка, где все карусели — твои, девчонки или олень с развесистыми рогами будто вышел из лесу как некое видение, и прямо тебе под выстрел.

Грузовик вывалил щебень, а стал разворачиваться — забуксовал на глине. Казалось уже, придется звать на помощь Хацара с трактором; но все-таки наконец, промокнув насквозь, ребята его вытолкали.

Лацо глянул в расплакавшееся небо.

— Все, шабаш, — сказал он. — Мы не черные рабы.

Инструменты бросили где попало. Кто здесь, на краю света, утянет кирку или вилы для щебня? Кое-кто забился в кабину грузовика, остальные влезли в кузов.

— Ннооо! — крикнул Лацо.

Грузовик, дребезжа и подскакивая, покатился вниз по готовому участку дороги. По мере продвижения работ расстояние от барака изрядно увеличилось.

— Есть хочешь? — спросил Лацо шофера, когда подъехали к бараку. — Если немножко подождешь, будет что на зуб положить, дай только Гержаку фартук подвязать.

— Угодно ли господам зайца а-ля Эстергази на мадере? — осведомился Гержак.

— На какой мадере? — не понял шофер.

— То-то и есть, — ответил Гержак. — Графиня Гуттманн-Эстергази порой толковала про что-то такое на мадере, но тут как назло разразился Мюнхен, и я уже не успел ее расспросить.

— Про это, может, знает одна орешанская баба, про мадеру-то, — сказал шофер. — Которая десять лет у попа служила. У которой мужа колесника арестовали.

— Какого колесника арестовали? — насторожился Лацо.

— Да из Орешанки колесника. Позавчера забрали, и с ним еще Фазулю-протестанта, что возле мельницы. Неужто не слыхали?

— Ничего мы не слыхали! — всплеснул руками старый Чепурко. — А ведь приезжал вчера грузовик, две бочки мазута для трактора привозил… Ничего-то нам не говорят! — Он поднял укоризненный взор почему-то не на шофера, а на Лацо.

Уселись вокруг стола. В плите загудело пламя.

— Ну, рассказывай, — нетерпеливо бросил шоферу Лацо.

— Приехала позавчера в Орешанку машина. Сперва думали — господа к девкам прикатили. А машина-то не к трактиру подъехала, у мельницы остановилась. Мельничиха перепугалась — не хотят ли мельницу для немцев отобрать? Нынче все такие пуганые, мало ли что может случиться. А они — нет, в соседний дом, и прямиком к Фазуле-адвентисту: показывайте ваш сарай! Вы вместо воскресенья господня субботы празднуете, как жиды, кроме того, вы ведь крестьянин, а в прошлом году урожай был на славу! Ну, обшарили закрома, говорят, вилами в овес тыкали — где, мол, оружие, которое у вас колесник-коммунист спрятал? «Вот как бог свят, не знаю я, о чем вы!» — «Ничего, будет у вас время вспомнить», — говорят они Фазуле. Напрасно Фазулиха причитала, на коленки бухалась, мол, адрес они перепутали — увезли ее мужа. И еще одного — Дереша-колесника, он, говорят, орал в трактире, что Сталин этого так не оставит — это еще когда Тисо продал Словакию Гитлеру.

— Которого Дереша? Уж не Дереша ли Строителя? Того, что дом строит?

— Того самого.

Лацо вытащил пачку сигарет. Он уже и спичку приготовил, да вдруг словно забыл зачем: вынул сигарету изо рта, заложил за ухо.

— А перед тем как уехать, — продолжал шофер, — еще Фазулиху допрашивали: жена Дереша ваша двоюродная сестра, так как вы думаете, может ли обыкновенный ремесленник новый дом строить? Откуда денег-то взял? «Да ведь они до сей поры все в одной горнице ютились, детей у них что маковых зерен», — отвечает Фазулиха. Всю жизнь ремень затягивали, кофе патокой подслащивали, чего ж им теперь малость не подняться, при собственном-то государстве?

— Стало быть, Дереш Строитель… — проговорил Гержак, — он стоял у плиты, переворачивая заячье жаркое в шипящем жиру. — Пускай нам спасибо скажет, что хоть с Ружей побаловаться успел. Кабы не мы — зашили бы беднягу, и радости бы никакой не видел…

— Ну, а что ж Дереш, в чем его обвиняют-то? — спросил помрачневший Лацо.

— А никто ничего не знает, только догадки строят, — ответил шофер. — Вроде он большевик, коли тогда такие слова кричал. А как в прошлом году пришли его агитировать в людацкую партию, он, говорят, собаку хотел спустить.

— А насчет оружия?

— Люди считают, для такого дела он слишком большой олух. Говорят по деревне — не иначе, кто-то донес на этих двух.

— Точно как в Кошиарисках, на каолиновом было, — заметил Габор Браконьер. — Поступил туда новый бухгалтер, а через две-три недели арестовывают директора, бухгалтера и еще кого-то. И до сей поры никто не знает за что.

— Только на другой день туда опять приехали, да вместе с бухгалтером. — Учитель взял сигарету из пачки Лацо, лежавшей на столе, и шоферу предложил. — И, говорят, бухгалтер-то вел себя отнюдь не как арестованный. Водил их по заводу, всякие документы показывал. Перед носом директорской жены какой-то бумажкой размахивал: знали вы, что ваш муж поддерживает связь с Западом? А он, как на грех, был филателист.

— Кто он был? — не понял Ондрей.

— Марки собирал. Давно, еще при чешской власти, когда он здесь работу найти не мог, поехал в Америку, но нашел работу еще по дороге, во Франции. Однако тосковал он там и через несколько лет вернулся домой. И тот француз, который вместе с ним работал, время от времени присылал ему марки.

— А бухгалтер что?

— Как уезжали гардисты, бухгалтер захватил с собой чемодан. Как же это: выходит, уложил чемоданчик еще до того, как его арестовывать явились?

— Да, в Кошиарисках всем ясно, бухгалтер стукач был. Появился вдруг, неизвестно откуда. И никто в том краю его не знал, — сказал Лацо, глядя на пустой стул у стола.

Шофер заметил этот взгляд.

— А что ваш ужаленный? — спросил он.

— Все еще в больнице, — ответил Кисс. — Все-таки добрых пару часиков пробежало, пока мы его довезли, еще самая малость — и ау. Что на тот свет не отправился — за это пускай Лацо Татару спасибо скажет.

Ели молча, запивая пивом наскоро изжаренного зайца. Шофер встал, указательным пальцем дотронулся до засаленного берета. В другое время ему так и дали бы уйти, но сегодня его будто что-то сблизило с бригадой. Вышли из барака, поджидая, когда он тронется в путь. Мотор не успел остыть, завелся сразу. Кисс сбегал в барак, вынес бутылку, подал шоферу в окошко кабины, тот изрядно хлебнул на дорожку — и поехал.

Мелкий дождик сеялся непрестанно. Татаровцы один за другим забрались на койки.

— Ох, и спаться будет в такую погодку! — порадовался Ондрей, свистя щербатым ртом. — Лучше всего дрыхнешь, когда по крыше ливень стучит…

— Никакого ливня нет, — возразил Кисс. — Дождик совсем мелкий.

— Ничего, все равно хорошо вздремнем, — пробормотал старик, накрываясь одеялом.

Койки поскрипывали, шуршала солома в тюфяках — татаровцы устраивались поудобнее.

— Открой окно, Габор, — сказал Лацо. — Да не это, то, в долину. Чтоб слышать, если кого черти принесут. Чтоб не застукали нас, как сусликов в норе.

На полке громко тикал будильник. По крыше из просмоленной фанеры слабенько шелестел дождик.

— Слышь, Лацо! — сказал Гержак.

Лацо лежал навзничь, разбросав ноги.

— Чего?

— Помнишь, у Лебовички, когда пришел Дереш Строитель… Еще когда мы его с Ружей стравили… Разговаривал с ним Мартин или нет?

— Разве упомнишь, сколько времени прошло. Дело-то весной было.

У Ондрея хрипело в бронхах, и в наступившей тишине это был единственный звук, потому что тиканье будильника давно никто не воспринимал.

— Ясно, разговаривал он с ним, — подал голос Хацар с койки напротив. — Сидел-то ведь рядом. А я сидел рядом с Мартином. Он спросил Дереша, во что нынче может обойтись новый деревянный дом.

В полной тишине стало слышно, как Лацо на мгновенье затаил дыхание.

— Он и с Фазулей говорил, когда Фазуля зашел в трактир телячьей колбасы купить, — заметил Габор.

— Чепуха. Фазули там тогда не было, — возразил Учитель.

— С Фазулей он не говорил, — Кисс на своей верхней койке перевернулся на бок. — Фазуля приходил не в ту, а в следующую субботу.

— А Мартин с ним разговаривал? — спросил Хацар.

— Конечно, разговаривал. Спрашивал еще про адвентистов — что они, против соединения церкви и государства? А Фазуля сказал, что адвентисты против алкоголя и табака. А Мартин на это, что вообще-то адвентисты — американская религия.

По крыше тихонько шелестел дождик, словно сотни колибри топотали там своими лапками. За стеной в стойле изредка брякала цепь — Каштан отгонял мух.

— И вы думаете, что Мартин… — Голос у Кисса вдруг охрип, пришлось откашляться.

Все долго молчали.

— Ничего мы не думаем, — вымолвил наконец Лацо, употребив множественное число.

— Арестовали-то этих двух в аккурат, когда Мартин в больнице, — сказал Гержак и лежа попробовал пальцем заткнуть дырку от выпавшего сучка в койке над собой.

— Что за глупость? — Учитель приподнялся на локте. — Зачем его-то припутываешь? Что у Мартина общего с этим делом?

— Надеемся, ничего. Я-то был бы рад, если б он не имел с этим ничего общего. Только вспомнил я сейчас, как тогда, в первый раз, ему понравился трактир. Он еще наклонился к тебе и сказал: отличное местечко. Жаль, если аризуют… И глядь — это самое и случилось.

— Послушайте, перестаньте разводить панику! — рассердился Учитель. — Вот так и начинается, когда кому-то что-то пришивают без единого доказательства! Так, может, и до тюрьмы людей доводят, понятно? Стоит двум кумушкам выдумать бог весть что — и готово!

В озадаченном молчании все ждали, что скажет шеф. Сейчас было очень важно, что скажет Татар. Он мог одним словом перечеркнуть весь разговор, и всем стало бы легче. Но Лацо по-прежнему лежал на спине, раскинув ноги, и молчал. Только дыхание его стало как будто глубже.

— Ничего я не выдумал, — после долгой паузы заговорил Гержак, и чувствовалось, что ему неприятно. — Я передал только то, что слышал собственными ушами.

— Ну и что? Что ему трактира жалко — это мог бы сказать любой из нас. И был бы прав.

— Конечно! — присоединился Кисс к Учителю. — Никто не поверит, чтоб Мартин…

— А почему Мартин упорно не хотел рассказывать, что он в тюрьме сидел? — с, обычной неторопливостью задал вопрос Хацар. — Мы все рассказали, что у кого за душой в прошлом, только о нем до сих пор ничего не знаем. К чему такие таемнощи?[79]

— Факт. Человек с белыми руками появляется откуда ни возьмись и хочет работать в лесу, — сказал Габор Браконьер.

— Я тоже в свое время пришел с белыми руками. И даже в белом воротничке, — заметил Учитель.

— Но ты заранее договорился насчет работы. А почему он ни о чем не договаривался?

— Или договаривался, а притворился, будто нет? Может, он давно обо всем договорился с Бородачом? — предположил Гержак.

— Тпрууу! Бородач — наш человек, — возмутился Ондрей. — А то стал бы он нам пиво возить! Мог ведь сказать, отвяжитесь вы от меня с вашим пивом, пускай грузовики вам возят. А он что делает? Слова не скажет, берет ящик пива в свой автомобиль, недавно обивку порвал, гвоздик торчал из ящика…

— А с другой стороны — чего это он повез Мартина в больницу, хотя у самого температура? — пошатнулся в своих убеждениях Кисс. — Мигом из постели вылез и повез. С такой температурой!

— Да как у тебя язык-то повернулся! Он бы кого угодно повез, не только Мартина. Насколько я знаю пана инженера Бородача, он и тебя бы повез! Хоть цыгана! — Ондрей повысил голос в справедливом негодовании.

— Я не цыган, — обиделся Кисс.

— Этого никто не говорит. Это я просто к примеру. Сказал только, будь ты хоть цыганом, он и тебя бы повез.

— Да не цыган я, черт! — крикнул Кисс, сел на своей койке, свесив ноги.

— Это я знаю, — стал его успокаивать Ондрей. — Но ты только представь, что ты цыган, просто для примеру…

— Никакой я не цыган, Иисусе Христе! — Кисс спрыгнул на пол. — Старый козел! Это твоя мать, может, цыганкой была!

— Не была, хам! Она была порядочная женщина, а вовсе не какая-нибудь, понятно?! — Ондрей тоже встал, замахал руками, на горле его, состоящем, казалось, из одних жил, острый кадык заходил ходуном. — Как была молодая, несла раз корзинку клубники для князя Гогенлоэ Теодора Рихарда, и князь Гогенлоэ так ее уважал, что пробыла она у него в гостях до утра!

— Ну, теперь пошло. — Учитель махнул Киссу.

— Не будь ты такой старый и глупый, я б тебя двинул! — кричал побледневший Кисс. — А моя мама не уважаемая была? Может, такая она была, как те, что в стогу ночуют? У нас две горницы было, осел подзаборный! Две горницы и камора!

— Да ведь и вас-то было как мышей, одиннадцать душ! — орал Ондрей.

— А, дьявол! — взревел Лацо так, что у него свалилась с головы шляпа. — Я вам обоим пасть заткну! Раз и навсегда!

Ондрей Чепурко, шлепая по дощатому полу большими босыми ступнями, трясущейся рукой набил фарфоровую трубочку.

— Этакий козел! — бормотал он, старательно раскуривая ее. — Ты еще соплями подпирался, а я уже валил лес под Муранем!

Кисс вышел, хлопнув дверью так, что стены задрожали.

— Когда я для землемеров этот… тригометр ставил, тебя батька еще в мошонке носил! — крикнул ему вслед Ондрей, и тотчас в закрытую дверь снаружи стукнулась шишка, брошенная с огромной силой.

Но когда Габор, не вставая с койки, выглянул в окно, то увидел: Кисс с ожесточенным видом мочится на корни тонкой ели, и дождик поливает его лысину, просвечивающую сквозь поредевшие волосы.

— Ладно, ложись, брось дурака валять, а то я тебя дооправды[80] стукну. — И Хацар пошарил рукой по своей койке.

Вернулся успокоившийся Кисс, молча взобрался на свою верхнюю койку.

На полке тикал будильник. Каштан в стойле побрякивал цепью. Из угла уже донесся чей-то храп.

— Слышь, а на что, собственно, Дереш дом-то строил? — тихо спросил Габор своего соседа Гержака. — Откуда лес-то взял, когда нынче каждый кубик стерегут в оба? Дом строить — это, поди, влетает в копеечку…

— Да ведь они ради дома все ломили как лошади. Ты только на его старуху погляди — говорят, на пятнадцать кило похудела. И детишки у него прямо бздинки, я сам видел — а таскали камни для фундамента, глыбины кило по двадцать…

Долго стояла тишина, изредка нарушаемая скрипом коек, шорохом тюфяков.

— Слышь, Лацо, — Габор перегнулся через край верхней койки. — Спишь? — спросил вполголоса.

Лацо молчал с закрытыми глазами.

— А не перенести ли нам оружие в другое место?..

Слышно было — двое или трое затаили дыхание.

Лацо не отвечал. Габор снова свесил голову, посмотрел — шеф неподвижно лежит на спине, но глаза его открыты.

Барак постепенно окутывали тревожные сумерки.

Учитель, лежавший на нижней койке, глубоко вздохнул и сел. Потер лицо ладонями, уперев локти в колени.

— Ну вот, отлично выспались в рабочее время. Идите вы все в болото!

Он встал, вышел за перегородку и разжег спиртовку; поставил на огонь воду.