Кирка Кисса выбила искру. Он ударил чуть дальше — кирка наткнулась на камень, прикрытый тонким слоем земли. И в третий раз — у Кисса в запястье даже мурашки забегали.

— Скала тут, шеф, прямо как наковальня. Хорошенькое дело — беги теперь вниз за подрывником да назад — вся рубашка пропотеет…

Он прихлопнул назойливую муху, отливающую металлическим блеском.

С запада, со стороны Минчола, надвигалась темень, хотя утро только что перешло в день. Душно, как в парнике; Лацо Татар с мрачным видом приподнял шляпу, проветрил лысую голову. Кисс оживился: этот жест предвещал действие. Раз как-то, на ярмарке в Клчеве, Лацо на минутку снял шляпу — и после этого чуть не полчаса отхаживали того венгра, который «позволил себе».

— За подрывником?.. — вымолвил Лацо. — Его раньше завтрашнего не застанешь. А сюда явиться он соблаговолит разве что послезавтра. Между тем завтра утром привезут щебень, и грузовик здесь не пройдет. И придется нам самим возить щебень в гору. Не в том дело, что Каштан не вывезет вагонетки: Каштан-то вывезет. А в том дело, что мы будем возить щебень в гору как болваны.

Кисс запрокинул голову: небо, видневшееся в просветах между деревьями, было темно-серым, даже в синеву отдавало.

— И ты хочешь взорвать сам, — сказал он, переводя на Лацо восхищенный взор. — Насколько я тебя знаю, именно таков твой замысел.

— Угадал. Вон как мухи кусаются: знатная будет гроза, еще до полудня.

Самовольный взрыв. А Бородач настрого запретил прикасаться к взрывчатке без подрывника.

В недвижном воздухе повисло легкое волнение: предстояло совершить знатное дело на грани законности, вернее, несколько даже за этой гранью. Ситуация, подходящая к Лацо, как валашка[74] к Яношику.

— Ну, взялись, — оживленно скомандовал Лацо. — Бур, кувалды, скребок! Веселей! Ондрей, Габор! — гаркнул он во всю глотку.

Ондрей сел прямо на землю, расставив ноги, обеими руками стал поворачивать бур. Кисс с Габором вбивали его кувалдами. Эхо ударов по стали отдавалось до самого Минчола.

— Проклятый пот, — Габор вытер ладонью мокрую шею.

— Давай сюда, — Лацо отобрал у него кувалду.

Тяжелая штука. Лацо вкладывал в удары много сил, и все же шпур углублялся медленно. Били по очереди. Только старого Чепурко Лацо оставлял дольше прочих держать бур.

Тучи на западе сгустились досиня; приостановившись передохнуть, татаровцы услышали далекое ворчание грома.

— Так я и думал, — сказал Лацо. — В точности так.

Наконец отверстие достигло нужной глубины. Лацо основательно прочистил его скребком, чтоб взрывчатка легла вплотную к скальному грунту. Затем прикрепил патрон с запальником, тщательно засыпал шнур, обложил ветками.

— Взорвем, когда гроза будет прямо над нами. Грохот взрыва потеряется в громе, как слезинка в ливне.

— Хорошо бы так подгадать, чтоб треснуло одновременно с громом, — заметил Габор Браконьер.

— Ну и ляпнул, — тоном превосходства возразил Лацо. — Глупей не придумаешь. Скажем, молния ударит в двух километрах от нас. А от нас до лесной конторы — еще девять километров. Если мы услышим оба удара одновременно, то там второй услышат через десять секунд после первого. Никогда, понял?! Никогда не рассчитать так, чтоб там услыхали два грома как один: не можем мы знать, далеко ли от нас ударила молния.

Габор просто онемел от такой высшей математики. Его небритое лицо выразило преклонение: вот это шеф! Кто с ним сравнится? Юрай Питоняк одним ударом перерубает толстое полено — но до таких расчетов не додумается и Юрай Питоняк.

Молнии уже плясали у них над головой, а дождь все не собирался.

— Чего канителиться, рвем!

Лацо Татар поджег шнур. Все убрались в безопасное место, один Лацо не спеша и как-то даже небрежно отошел за дерево шагах в двадцати.

Бикфордов шнур тихонько шипел и тоненько порскал, облачко дыма бежало вдоль него, пока не скрылось в отверстии. Над верхушками елей ломко переваливался гром — и вдруг прекратился разом, будто отрезало. Зато напряжение в наступившей тишине взбухло пузырем; маленький Кисс от волнения громко пукнул.

Ондрей притаился в своем убежище, у него легонько цепенела на затылке кожа. Вся затея была незаконна, а в крови старого батрака князя Гогенлоэ сидела давняя покорность приказам.

— Так я и думал, что дернет в самую тишину! — И Лацо Татар раздраженно сплюнул.

Трах! Камни, комья земли с глухим стуком окропили деревья, Лацо молниеносно спрятал голову. Облако пыли цеплялось за нижние ветки; едкая вонь царапала слизистую. Близко от Лацо упал — только теперь — отдельный, высоко взброшенный камень, за ним тихо опускались сорванные листья.

— Не впустую дернуло, — сказал Кисс.

— Для этого дела и тебя хватит, — сухо бросил Лацо. — Вылезай, дед, ты цел и невредим! — крикнул он Ондрею, который все не решался выглянуть из-за толстой сосны.

Сошлись к месту взрыва.

— Славная работа. Теперь сюда Хацара с трактором, и готово дело. Без всякого подрывника, — потер ладони Лацо; его зеленые глаза сияли, как у мальчишки, выигравшего в шарики.

— Обмыть бы это дело, шеф, — заметил Кисс.

— Как пошабашим, — отозвался Лацо. — Хорошо бы и ужин поинтересней. Любопытно мне, как себя покажет Гержак.

Разошлись по своим местам. На горе, в лесу, короткими яростными наездами взревывал трактор, как бык, бросающийся на красную мулету. Проработали неполный час — уловили какие-то странные, незнакомые звуки. Они доносились снизу — деревянный скрип, визг железа о камень… Ясно: конная упряжка. Рехнулся, что ли, Бородач — свозить лес по неготовой дороге?

Из-за поворота медленно выдвинулась пара лошадей, тащивших коляску.

— Герберт Рудольф Гогенлоэ, — прошептал Кисс.

Ондрея Чепурко словно шилом кольнуло: бросился вперед, но, пробежав шагов пять, остановился. В растерянности он беззвучно шевелил губами, не слыша даже смеха за спиной.

— Беги, дед, гляди, медяки разбрасывать будет!

— А между прочим, мог бы — ведь это наш бухгалтер, — сказал Мартин.

Коляска прогромыхала к бараку.

— Машина у нас в ремонте, — объяснил бухгалтер, затягивая тормоз; для верности под колеса подложили камни. — Тащите-ка вот это! — Он показал ящик на заднем сиденье; на ящике был выведен краской череп с костями и надпись «Динамит». — Инженер все твердил, что у вас уже мало взрывчатки. И я бы сказал теперь — он прав.

Татаровцы переглянулись.

— Оставьте ящик здесь, пан бухгалтер, мы его после отнесем на склад.

— Э, нет, — возразил тот. — Я за эти игрушки отвечаю. Я должен сам видеть, что их положили куда следует.

Габор с Хацаром отнесли ящик к дверце с надписью «Посторонним вход строго воспрещен». Лацо отпер дверцу, затем — висячий замок на крышке люка. Ящик опустили в погреб и вернулись к бараку.

— Да, чуть не забыл. — Бухгалтер вынул из кармана конвертик. — Это тебе посылает Бородач.

Лацо, по видимости без спешки, извлек из конвертика пленку. Товарищи столпились вокруг в нетерпеливом ожидании.

— А где же снимки-то? — спросил Лацо.

Мартину не понравилось выражение легкого ехидства на лице бухгалтера. Лацо развернул пленку.

— Давай против света, тогда увидим, — посоветовал Кисс. — А так ничего не разберешь.

Лацо с недоумением вертел в руках пленку, прозрачную, как родниковая вода. Только последний кадрик был черным-черен.

— Когда снимаешь, рекомендуется после каждого кадра переводить рычажок, — сказал бухгалтер.

— Шеф! — выдохнул Кисс и зажал рот ладонью; на лице его остались одни глаза, выражающие отчаяние.

— А я-то где же? — спросил Ондрей Чепурко. — Где снимок, на котором я? — Он ухватил Лацо за рукав, возбужденно затоптался на месте. — Где я перед срубом стою, а ты меня отдельно снимаешь… Я же нарочно праздничный пиджак надел, синий такой, в Кежмароке купил… Лацо!

Ондрей все повышал голос, заглядывал в лицо Татару, расстроенный, теребил его за рукав.

— Неужто, черт, тебе в магазине не сказали, что надо поворачивать этот рычажок? — возмущенно накинулся на Лацо Гержак, словно он пострадал больше всех. — И что только у тебя в башке, под заплесневелой шляпой!

У Лацо ходуном ходили желваки под скулами. Мартин с тревогой наблюдал, как все бледнее и бледнее становится его лицо. Не повернув головы, шеф обвел всех рассеянным взглядом и вдруг молча двинулся в барак. Он возвратился с багровой физиономией мстителя, держа в вытянутой руке фотоаппарат; рука дрожала, и все, онемев, не отрывали глаз от этой огромной руки, готовой в священном гневе на неотвратимую трагедию. Размахнувшись, Лацо хватил аппаратом о камень, что-то отскочило. Лацо всем своим весом наступил на обломки, растоптал, наподдал носком сапога, какие-то детальки отлетели к самому кострищу.

— Ну и все, — просипел Татар.

Ондрей стоял поодаль, опустив руки, и слегка покачивал головой — непрестанно повторяющееся движение разочарования: вот еще один шанс упущен… Сколько еще может ему встретиться?

— Человеческая жизнь что лесенка в курятнике: короткая да обосранная, — заключил он скорее про себя.

— Тебе-то чего жаловаться в твои семьдесят, — утешил его Кисс.

Глубоко вздохнул и бухгалтер и, словно переворачивая страницу за этим эпизодом, раскрыл руку: на ладони его лежал ключик от склада взрывчатки.

— Что, если я оставлю его у себя?

— Это почему же? — спросил Лацо.

— Так лучше. Прошлый раз, как была гроза, слышали мы какой-то странный гром, совсем на гром не похожий. И такой же грохнул сегодня — я в это время уже был по дороге к вам, недалеко отсюда, такова ирония судьбы. — Он подбросил ключ на ладони. — Так будет лучше. Еще убьет кого такой гром, кто с ним обращаться не умеет. И вот вам чепе.

Лацо рывком сунул руки в карманы. До чего скверный нынче день! Надо бы дождя. Нехорошо, когда гроза сухая.

— Это, знаете, будет мне обидно. Очень обидно мне будет. Все-таки я тут старшо́й! Стараешься, чтоб работа продвигалась, на части разрываешься — думаете, для собственного удовольствия? А, черт! — весь красный вскричал Лацо.

Во мху блеснула на солнце какая-то деталька растоптанного фотоаппарата. Бухгалтер переступил с ноги на ногу, глянул на ключ, на Лацо — и протянул ему ключ.

— В последний раз, Татар. Мы друг друга поняли.

— В таком случае свари бухгалтеру кофейку, — сказал Учитель Гержаку вполголоса. — Он нам ключ вернул, порядочный человек. А я пока заменю тебя на трелевке.

Он ушел с Хацаром наверх, к трактору; но, отойдя довольно далеко, они снова услышали, как Лацо кричит, да и бухгалтер повысил голос.

— Опять сегодня встал с левой ноги. До тех пор будет кобениться, пока Бородача на нас не накличет. Вот тогда уж и Лацо язык прикусит.

Сухая гроза давно уплыла по гребням гор куда-то на восток. Рабочий день кончился; в такую пору татаровцы смывают с себя пыль и пот дневного труда. По дороге к ручью Мартин встретил Габора — тот нес на руках маленького теленка серны. Детеныш трясся, как в лихорадке, из пораненной ножки у него текла кровь.

— Ну, знаешь, это свинство! — вспыхнул Мартин.

— А я виноват, что он так дергался? Рвался, как полоумный. Лежал бы спокойно, и ничего бы с ним не случилось.

Габор отвел глаза, нахмурился. Брюки и полы куртки у него были в крови. Отойдя шагов на двадцать, он обернулся:

— А жареным мясцом не брезгуешь! Даровым-то! Жаркое из косули на тимьяне и чабреце да сливовицей запить!

Габор Браконьер уходил в глубокой обиде, подрыгивая ногой, что делало его немножко похожим на петрушку. Во мху за ним алели капли крови. Напоследок он еще повернул свою рыжую, почти без шеи, голову, крикнул в том направлении, в каком скрылся из виду Мартин:

— Монах преподобный!

Казалось, Габор подмигивает — от волнения у него задергалось веко.

В углу барака, у ржавой плиты, Гержак экономными движениями опытного повара готовил ужин. В кастрюльке шипели и брызгали на раскаленную плиту бифштексы из дичинки: в честь удачного взрыва. На Гержаке был невероятно грязный женский фартук. Он повязывал его всякий раз, когда стряпал что-нибудь особенное — хотя вряд ли что могло еще испортить его рабочие штаны. Никто не знал, откуда взялся в бараке женский фартук, не знал этого и сам Гержак.

Поодаль от барака старый Ондрей закапывал свежие потроха и голову. Из мелкой ямы неподвижно глядели в небо прекрасные глаза теленка. Солнце выглянуло из-за туч. Ондрей лопатой бросал землю; комья земли уже закрыли один глаз теленка, второй еще стеклянно смотрел прямо на вечернее солнце. На большом чурбане перед бараком, служившем столом для всех надобностей, лежал окровавленный охотничий нож.

Вернулся Мартин с полотенцем через плечо.

— Позволь, — сказал он Гержаку и начал жарить яичницу с края плиты.

— В чем дело? — осведомился Лацо, но и без всякого ответа все сразу понял. — Эта дичь с ледника, это не тот теленок…

Мартин промолчал.

— Проклятая духота, — сказал Хацар, пошел открыл окно.

— Ты детей учил, — заговорил наконец Мартин, обращаясь к Учителю. — Быть может, внушал им любить зверье. Скажи теперь, черт возьми, что ты об этом думаешь?

Учитель точил бритвенное лезвие на стакане, забытый на голове синий берет прямой чертой пересекал его лоб над самыми бровями.

— Вот поживешь здесь подольше, — нехотя отозвался он, — может, будешь смотреть на вещи несколько иначе, не так, как с Вацлавской площади[75]. Так уж повелось в природе: кролика пожирает куница, серну задирает рысь или волк. Поживешь так вот неделями, месяцами в лесу — его законы как бы начнут распространяться и на тебя. Мы берем только то, что нужно, чтоб не голодать.

— Если б дичь стреляли, я ни звука не сказал бы.

— А огнестрельное оружие держать запрещено, — вставил Кисс, и было не совсем ясно, не подшучивает ли он над Мартином. — Сам знаешь, полиция нынче прямо землю носом роет, не припрятано ли у кого ружьишко…

— А до города четыре часа езды, это если поспеешь к автобусу. Кто позволит себе потерять целый день ради куска мяса? — Гержак вытер руки фартуком. — Как желаете мясо — на вине или с чесноком? — спросил он всех. — Выбор полный, тем более что вина-то у нас и нету.

Ужинали молча; Мартин куском хлеба вытер сковородку из-под яичницы. Кисс, расправляясь со своей порцией мяса, внимательно наблюдал за ним.

— Это все гроза, — примирительно пробормотал он с набитым ртом. — Мухи кусаются как собаки. Гроза без дождя вообще не дело. Такого и быть не должно: люди от этого дуреют. Вот в Италии, когда сильный ветер, люди даже на убийство идут, и, говорят, это для суда смягчающее обстоятельство. Конечно, если убили-то во время сильного ветра.

Мартин запил свой ужин пивом. Как и остальные, он пил прямо из горлышка: привык уже не искать глазами кружку.

По одному побрели к кострищу. Габор плюнул на чурбан перед бараком, попытался клочком мха затереть следы крови.

Огонь костра уже поднялся высоко. Кисс выудил из кармана бутылку; котелок с кипящей житной неторопливо пошел вкруговую. Вместе с темнотой пало молчание; Лацо Татар хмурился как черт.

— Давай о чем-нибудь, Ондрей, — вымолвил наконец Учитель.

Чепурко засиял:

— Да вы уж, поди, все знаете…

— Ничего, не стесняйся.

Ондрей с важным видом посмотрел на свою левую руку, на которой не хватало двух пальцев.

— Может, про пана князя, как он молодой был?

Никто не возразил, и Ондрей — переняв этот прием от Габора, — повел рассказ в драматическом настоящем времени.

— Раз молодого пана князя берет его батюшка Гогенлоэ Теодор Рихард вечером на охоту, а лейб-егерь Хольцкнехт, стало быть, гонит серну ему под выстрел…

— Мартин, — перебил старика Лацо и хлебнул из котелка. — Ты в тот раз, в лесной конторе, разговаривал с бухгалтером о христианских профсоюзах? О том, кто в них вступил, а кто нет?

— И не думал. С чего ты взял?

— Просто так. Ну и ладно.

— Рассказывать, что ли? — немножко обиженно спросил Ондрей.

— Конечно, дед, — успокоил его Учитель.

— Вдруг слышит молодой пан князь серну, да совсем не с той стороны, с которой, значит, ждет. Чего-то там шуршит в чаще. Бац! Ваша светлость! — кричит Хольцкнехт. — Не стреляйте, господи, это я, Хольцкнехт!..

— Про графиню, — лаконично потребовал Лацо.

Гержак нерешительно оглянулся на старика. Немного смущенно погладил свои седые, тщательно подстриженные усики, указательным пальцем сдвинул со лба охотничью шляпу.

— Как Этелька Гуттманн-Эстергази приезжала в Татры свой день рождения праздновать — это я уже рассказывал?

— Рассказывал, но все равно теперь по-другому расскажешь. Так что валяй, — сказал Кисс:

— А все же, Лацо, не следовало тебе так резко на бухгалтера накидываться, — проговорил Учитель, словно и не слышал предыдущих разговоров.

— Мне тоже не понравилось, — подхватил Хацар. — Бухгалтер человек порядочный. И насчет этих людацких профсоюзов он ничего такого не хотел сказать. Ясно, гардисты жмут на Бородача, чтоб его люди тоже вступали… И вообще, он мог бы, бухгалтер-то, если б хотел, многое считать не так. Кабы хотел, мог бы выплачивать нам не как за корчевку вручную. Он-то прекрасно знает, что мы корчуем трактором, а засчитывает вроде мы вручную…

— Да не в одной корчевке дело, — воспользовался случаем и Ондрей: Лацо так грубо перебил его, а он ведь еще не кончил рассказ про князя и егеря! — Вообще нехорошо зря сердить людей, тем более у нас рыльце в пуху из-за этих незаявленных…

Дед в ужасе осекся, сжался, побледнел весь, руку в отчаянии прижал к груди — прямо-таки библейским жестом раскаяния.

Пять секунд оглушенного молчания были как катастрофа. Все поглядели на Лацо и тотчас перевели взгляд на Мартина.

— Подумаешь, какое дело, припрятали пару ружей, — проговорил тот среди тяжелой, как глыба, тишины.

Напряжение нарастало стремительно, как огонек, бегущий по бикфордову шнуру к заряду динамита. Никто еще не видел Лацо таким багровым; челюсти его ходили, как камнедробилка.

— Что ты мелешь? — выдавил он из себя, но голос был не его. — Какие ружья, где ты слышал такую чушь?

— Не делайте из меня дурака, мы ведь, кажется, товарищи, так? За кого вы меня принимаете? — сказал Мартин.

— Я хочу знать, кто тебе накуковал! — крикнул Лацо. — Это не шутки, понял?!

Он переломил о колено ветку, обе половинки швырнул в огонь; из огня вырвался сноп искр.

— Никто мне ничего не накуковал, только ведь я и сам соображаю. Тут и школьник догадался бы.

Внезапно Лацо совершил небывалый поступок: стащил с головы шляпу и шмякнул ею о землю. Затем поднялся и пошел к бараку, его шишковатый, совершенно голый череп отсвечивал красным в зареве костра. Все в каком-то оцепенении уставились на татаровскую шляпу: произошло, нечто из ряда вон выходящее. Что-то переменилось, и переменилось не к добру. Теперь в бригаде все пойдет не так, как прежде.

Первым поднялся Ондрей. Поднял шляпу, отряхнул ее о колено и пошел за Лацо:

— Шеф, погоди! Постой же!

— Возьми веревку и ступай повесься, — процедил Лацо. — Не то я тебя сам убью.

Гержак, вместо повествования об Этельке, заливал костер. Вышло как-то так, что с одной стороны костра оказалось пять человек, а напротив — один Мартин. От кострища валил отвратительный смрад, ибо не могут ужиться вода с огнем.

— Ладно, возьму это на себя. — Учитель отвел Мартина в сторону. — Согласен с этим Лацо или нет — его дело.

Учитель и Мартин медленно пошли вверх, к вершине Рагули. В просветах между древесных крон мигали звезды, но стволы заливала тихая и теплая тьма.

— Беру на себя ответственность за всю бригаду, ничего не поделаешь. Пускай это звучит как учительское назидание, но люди должны жить друг с другом на принципе доверия. Все мы пришли сюда из разных мест — и пришли, быть может, главным образом потому, что там, откуда мы явились, перестало существовать доверие между людьми. Здесь, на горе, мы были до сих пор все за одного и наоборот. Ребята могут иной раз напиться, как сапожники, но при чужом даже спьяну никто словечком не проболтается. При чужом, Мартин.

Где-то близко тоненько пискнула со сна пеночка. Ночной лес тихонько шумел под холодным ветерком, тянущим с гор в долины.

— Так слушай же. Когда Гитлер проглотил остаток Чехии, и возникло Словацкое государство, не все словаки возликовали, как наивно воображает большинство чехов. Даже из людацкой партии кое-кто не знал, что им делать с таким «счастьем». В ту пору Лацо Татар отбывал переподготовку в армии. Вероятно, он почувствовал — и не он один, — что защита, обещанная нам Гитлером, — штука чертовски подозрительная; впрячься в одну повозку с этим подонком может только полное дерьмо или идиот. Как бы там ни было, но вскоре после того, как Лацо вернулся из армии, в его казарме обнаружили пропажу нескольких винтовок; и ручного пулемета недосчитались — отчаянная дерзость даже в те неустоявшиеся времена. Начали следствие; подозреваемых было, вероятно, несколько, но одному Лацо посадили на шею прокурора. А доказать ничего не смогли. Тисо же очень скоро смекнул, сколько словаков недовольно его политикой, и для верности издал приказ сдать все оружие, принадлежащее частным лицам. Однако — можешь ли ты себе представить, чтоб Лацо, именно Лацо сдал оружие?! Это для него все равно что отдать душу.

— А зачем оно ему?

Учитель остановился; вокруг — ночная тишина.

— Думаешь, эти сволочные порядки установлены навек? И потом: пока у Лацо… то есть пока у нас есть это оружие, Лацо — Яношик. Отними его — и будет он всего лишь лесоруб или землекоп с душой поденщика.

Они дошли до того места, где начинался бурелом. У самой земли держался, густой грибной запах. Ущербная луна проплывала в разрывах туч, далеко над развороченным кладбищем леса смутно белели известняковые скалы Рагули.

— Теперь ты, по крайней мере, знаешь все, и я думаю — так лучше. Во всяком случае, я не мог бы жить рядом с тобой и при этом что-то скрывать. Потому что я думаю — ты мужчина, а не крыса.

Мартин прислонился спиной к стволу ели, сломанной на середине. Вытащил пачку сигарет, дал прикурить Учителю, сам закурил.

— Ты коммунист, правда?

— Разве это важно? — помолчав, отвечал Учитель. — Ты прекрасно знаешь, что коммунистическая партия ушла в подполье.

Мартин кивнул.

— Не понимаю только, с чего это Лацо так рассвирепел.

— Такой уж сегодня день, все наперекосяк, — сказал Учитель. — Когда налетает гроза без дождя, так что духота после нее ничуть не меньше, все идет наперекосяк.