После обеда, отшваркавшись, Лацо повесил на гвоздь ремень и стал основательно, сосредоточенно править бритву. Это послужило как бы сигналом для прочих: ребята вытаскивали из фибровых чемоданчиков чистое белье, украдкой поглядывая на Мартина. Лацо брился; подпирая языком щеки, невольно строил разнообразные гримасы. Затем он надел чистую рубашку, повязал яркий галстук, причем его верхний, широкий конец оказался намного короче узкого. В узел галстука он воткнул затейливую булавку, натянул вычищенные, огромных размеров штиблеты, богато изузоренные дырчатым орнаментом. Далее он снял с гвоздя свой праздничный черный костюм и, выйдя из барака, палкой выбил из него пыль. В нагрудный карман пиджака, кроме чудесного карандаша, засунул дамский платочек с кружевами — видимо, реликвию какой-то любви.

Все, как могли, навели на себя лоск, кроме старого Ондрея. Тот останется при Каштане: после обеда он «придавит ухо», заверил товарищей старый Ондрей и улыбнулся без всякой горечи, обнажив два единственных передних зуба.

— Ну, а ты? — обернулся Лацо к Мартину. — Есть у тебя что получше надеть?

— Зачем? Вы куда-то собрались?

— Давай одевайся. Да поживее.

Бригада облегченно вздохнула.

Они двинулись в путь. Шли лесом по склону Рагули, все время на восток. В темных костюмах — словно к воскресной обедне. Вместо засаленных кепок — шляпы. На Киссе были брюки в полоску, в кармане черного жилета — часы на цепочке. Лацо шагал в новых желто-оранжевых штиблетах. Мартину даже показалось, что от него пахнет одеколоном. Однако, несмотря на весь парад, Шляпу он оставил ту же, какую носил всегда. Мартин только теперь понял, что эту шляпу просто немыслимо отделить от него — как немыслимо отделить от человека руку, цвет глаз или доброе сердце.

Раз как-то маленький Кисс спросил Татара: «Скажи, ты носишь шляпу потому, что у тебя плешь, или плешь у тебя оттого, что ты носишь шляпу?» Лацо даже спит в ней; в обеденный перерыв надвинет ее слегка на глаза и растянется где-нибудь на полянке. Он, может, даже ночью не снимает это невообразимо засаленное фетровое изделие с широким, продавленным донышком. Кто давно знает Лацо, может засвидетельствовать: сначала на ленте шляпы нарастала зубчатая сальная каемка. Потом темные места стали преобладать, слились воедино, так что цвет ленты снова стал ровным, только другим. Татаровская шляпа уже и воду не пропускает в самый сильный ливень, как хорошая каска. Когда Лацо моет в речке ноги, вещь эта, разумеется, красуется у него на голове; товарищи его убеждены, что он не снимает шляпы даже когда спит с женщиной. Кисс уверяет, что эта шляпа бронебойная. И, может, она — даже нечто большее, нечто вроде пояса Яношика[66]; пока она на голове Лацо — он неуязвим.

Однажды Лацо жестоко побился с единственным достойным его соперником, молодым бачей[67] с Поляны, Юраем Питоняком. Ребята хорошо помнят, как эти двое катались по полу в трактире, у Лацо каким-то образом наполовину сползли штаны, но шляпа держалась на голове, даже когда по тревоге, поднятой трактирщицей, примчались с топорами пожарники-добровольцы. (Татаровцы из спортивной этики отказались вмешиваться в битву.) Матей Кисс убежден, что в минуту настоящей опасности Лацо уложит противника своей шляпой, как камнем.

затянул громким голосом Гержак, подчиняя песню ритму шагов.

подхватили все хором.

орали татаровцы, причем Габор Браконьер — упорно на полтона ниже прочих.

Давно они обогнули Рагулю, немало пересекли тропинок, без колебаний сворачивая на нужную, из чего Мартин понял, что дорогу они знают уже на память и не собьются даже ночью. Перед ним открывались все новые и новые виды, цепи гор на горизонте, и чем дальше были горы, тем они казались синее. Новый, незнакомый край. Наконец тропинка повела под гору. Яркий блеск ударил по глазам — далеко внизу отразилось в речке солнце. Еще немного — и выглянули из-за деревьев две соломенные крыши и одна черепичная.

— Орешанка, — сказал Кисс.

Дорога, прорытая в крутом косогоре, неуклонно спускалась. Темные брюки татаровцев стали серыми от пыли. Навстречу вышли первые домики. Плетни, штакетники, за ними — огороды: фасоль, картошка. На кольях сушатся глиняные горшки и кувшины. Мартин ощутил запах коровьего помета, жареной муки и терпкий, резкий аромат гераней. На дороге, залитой солнцем, мотался совершенно беззубый дед с расстегнутой ширинкой; дед радостно засеменил им навстречу, видно, принял за попов, ненароком забредших в деревню. Разглядев, кто это, старик ошеломленно ощерился и молча пропустил их мимо.

Горная деревня втягивала татаровцев. Ребятишки глазели на них, прервав на минуту игру в шарики. Босоногая девчушка со свечкой до подбородка, зато в красивом платьице из тафты — подарок американских родственников, — застыла в пыли, разинув рот. Две бабки на завалинке перекрестились при виде этой черной процессии, одна плюнула им вслед, выкрикнула что-то по адресу Лацо. Мартин с трудом понял ее слова — кажется, «безбожник» и «беспутный», но он не был уверен — он еще многое не понимал в местном наречии.

Из проулков между домами выглядывали девушки. На лужайке девчонки пасли коз; узнав Лацо Татара, они пошептались, затем с визгом бросились врассыпную, полукокетливо спрятались за плетнями. В деревню вступал Яношик со своими молодцами…

Деревня была больше, чем казалось на первый взгляд; она делилась на две части. В нижней, более богатой, находилась резиденция старосты и нотария[68], как пояснил Мартину Кисс — он не признавал нового звания «комиссар». Есть там даже каменное здание трактира. Однако Лацо свернул на крошечную площадь, так сказать, центр верхней части Орешанки. Площадь эту замыкало длинное деревянное строение с мансардами, над входом полукругом была выжжена надпись «Гостиница». К удивлению Мартина, возле строения стояла черная «прага» с районным номером. В стороне, у ручья, работал какой-то старик; наклонившись вперед, словно переломившись в бедрах, он скреб щеткой древнее деревянное седло. Собака во дворе позади дома яростно лаяла, рвалась с цепи.

— Татаровцы докладывают: явились! — закричал Лацо еще в дверях. — Наливай, корчмарка!

— Где это вы так долго шатались? Скоро шесть, — откуда-то, видимо, из кухни, ответил приятный женский альт и вслед затем в распивочную вошла Эстер Лебовичова, вся в черном. Вошла и молча стала разливать пиво по кружкам.

— Зарплату поздно привезли, Эстер, — сказал Гержак, удобно усаживаясь за дубовый стол в углу.

— Могли бы привезти ее прямо сюда — удобнее и им, и вам, и мне, — пошутила хозяйка заведения.

В распивочной сидел над пустой кружкой единственный посетитель: Адольфек с лесопилки. Приехал, видно, послеобеденным автобусом. Казалось, он рассматривает щит на стене, обрамленный березовыми ветками; вырезанные на щите и раскрашенные ливерные и прочие колбасы, копченые окорока, пироги и сигары составляли буквы: «Кушайте на здоровье». Но Адольфек, недвижный, как статуя, смотрел не на это произведение искусства: он просто таращился в пространство.

— От чумы тут у вас, что ли, все вымерло? — спросил Лацо.

Вдоль одной из стен распивочной вела наверх длинная деревянная лестница. Теперь на ее площадке показался человек с неистребимыми красноватыми ямочками на щеках. Подозрительно оглядев вновь прибывших, он явно успокоился: незнакомые. Бросив на прощанье несколько слов Эстер, он пожал ей руку, протянув свою над стойкой, и вышел.

— Розита! Ружа! — крикнула Эстер и зевнула. У нее были прекрасные ровные зубы, как на рекламе, и легкая тень усиков над верхней губой.

Сначала ничего не происходило, только слышно было, как отъехала «прага». Потом на лестничной площадке появилась бледная девица в сборчатой юбке зеленого бархата, в новых туфлях с необычайно толстой пробковой подошвой на босу ногу. Она медленно спускалась, ставя ступни носками широко врозь, и каждая ступенька под ее шагами скрипела по-своему. В ушах девицы покачивались длинные хрупкие гроздья стеклянных шариков.

— Здорово, парнишки, — сказала она.

— Целую ручки, здоровьечка тебе, Розита, — отозвался Гержак и дружески шлепнул ее по заду.

— Эй-эй, ты что? — Она высокомерно глянула на него через плечо. — Привет, Лацо! — широко улыбнулась она Татару.

Коленями, ни слова не говоря, она расширила для себя место на скамье между Лацо и Мартином, села. Мартин заметил прелестный старинный крестик на цепочке в вырезе ее блузки; крестик наверняка был золотой. Потом его внимание привлекла картина маслом на противоположной стороне: за длинным столом пируют семеро оцепенелых мужчин, во главе стола сидит, некто в шляпе. Мартин встал, подошел прочитать подпись художника. Догадка его не обманула: «Дезидер Горегронский». Обе буквы «о» заполнены краской, словно автор небрежно подписывался кистью. Большого сходства пирующих с оригиналами не было, но Мартин понял, что картина — почетный дар трактирщице.

Эстер носила на стол пиво, предварительно, не спрашивая, опрокинув в каждую кружку по большой рюмке житной. Покончив с этим, она принялась разливать пиво в следующие, чистые кружки. Знала, что делает: Лацо, Габор и Хацар первую кружку вытянули единым духом. У Учителя и Гержака осталось чуть-чуть на дне.

— Кого это вы привели? — Розита наконец-то одарила вниманием своего соседа слева; подтянула ему распустившийся узел галстука.

— Это Мартин, наш новый товарищ, — сказал Лацо. — А это — Розита.

— Ничего, сойдет, — откровенно оценила Розита Мартина. — Сейчас видно, что новенький — не пропах еще огнем, золой и жареными кроликами. И водкой, — добавила она, ощупывая через рукав его мускулы.

— Откуда у тебя этот крестик между двух разбойников? — пошутил Матей Кисс.

— От эстергомского архиепископа, забегал вчера вечерком на кружку пива, — отрезала Розита.

Несмотря на бодрый тон, она устремила вдаль немного усталый взор. Орешанка означала в ее судьбе окончательный проигрыш. Вместо того чтоб из районного центра перебраться в главный город жупы, а затем и в Братиславу, очутилась Розита в деревушке у подножия гор, где бабки-знахарки в грозу зажигают сретенские свечи… Вместо шикарного отеля «Карлтон» и богатых господ из Будапешта, на худой конец чешских офицеров — мужики, навек провонявшие по́том каждодневного труда, тела, изуродованные тасканьем камней с картофельных полей (бог ведает, откуда эти камни берутся, словно сама земля родит их год за годом, да побольше, чем картофелин). Да что мужики, у них хоть сердце доброе — но жить в одной деревне с их мегерами, изувеченными непосильной работой — тяжкий удел; в большом городе Розита была бы избавлена от этого. А здесь предел успеха — какой-нибудь районный главарь Глинковской гарды, эдакий дядя, что оставил мундир дома, и страху у него полны штаны, как бы не застукала его здесь какая «людацкая» шишка, что в общем вполне может случиться. Иисусе Христе!

Однако, у всякой медали — две стороны: не будь Орешанка затеряна в глуши, вряд ли осталась бы хозяйкой заведения Эстер Лебовичова — а она бывает подчас великодушной, и вообще с ней всегда можно договориться по-умному.

— Ну, Яношики, наше вашим! — И Розита опрокинула в себя большую рюмку тминной, заказанной для нее Татаром.

Сквозь муслиновую блузку просвечивали у нее бретельки комбинации — не матерчатые, а металлические: тоненькие желтые цепочки, совсем будто золотые.

В распивочную шумно ворвалась полнокровная женщина с набитой битком продуктовой сумкой.

— Где ты так долго, Ружа? — спросила ее Эстер.

— У мясника народу невпроворот. Для наших ребят! — Она вывалила на стойку содержимое сумки и ладонью пришлепнула счет. — Господь с вами, мальчики, здорово! Я-то знаю, чего им после захочется. После этого каждый мужик волка сожрать готов! Но лучше — кровяной колбаски с луком, правда? — Ее громкий, сердечный голос заполнил всю распивочную; Ружа смахивала на запыхавшуюся, заботливую мамашу многочисленного семейства. — А еще — идет сюда Юрай Питоняк! — прокричала она. — Видела я — спускается от леса!

Эстер проверяла счет, над ее сросшимися бровями обозначилась строгая морщинка.

— Ахад, штаим, шева, эсер…[69] — бормотала она.

Затем аккуратно наколола счет на один из проволочных стерженьков, вставленных в деревянный настил стойки.

— Эстер — владелица трактира? — спросил Мартин.

— Как ни странно — до сих пор, — ответил Учитель. — Она почти не выходит из дому, а несколько местных гардистов волей-неволей делают вид, будто ее и нету. Выгодно для обеих сторон.

— Такая молодая — и уже владелица?

— Она не так молода. Трактир унаследовала от отца — еще при республике. Старый Лебович был живодер, как и все ему подобные. — Учитель оглянулся на кухонную дверь, не возвращается ли трактирщица. — А Эстер была бледненькая, забитая девочка, слова поперек боялась молвить отцу. Мыла стаканы за стойкой, в праздник вместе с матерью пекла бархес[70], на танцульки даже не заглядывала. Это уж только нынешняя жизнь, как на вулкане, превратила ее в волчицу.

Эстер вернулась, Учитель замолчал. Адольфек очнулся от летаргии, подошел к угловому столу и свечкой встал перед Лацо.

— Закажи пиво нуждающемуся. Ибо кто просит — обрящет, кто стучится — тому отверзется. Правда, строитель, у меня-то ничего нету. — Он вывернул наизнанку карманы.

— Пива для Адольфека! — крикнул Лацо, обнимая Розиту за шею. — Да кувырни ему в кружку мерзавчика! Лацо Татар платит!

Адольфек поклонился, как на официальном приеме. Вернулся на свое место, весело уставился на панно «Кушайте на здоровье!».

В трактир вошел Юрай Питоняк. Постоял в дверях, щуря глаза — на дворе еще ярко светило солнце, а в распивочной уже смеркалось. Кисс глаз не оторвет от Питоняка: маленькая черная шляпа с узором из металлических кружочков, рубашка расшита красной нитью, поверх суконных штанов — двойной ширины пояс, усеянный бляхами. Не бача-пастух — разбойник из фильма! Только обувь его разрушала представление о Яношике: у Питоняка на ногах были новые «дипломатки» на пуговичках, Он кивнул шляпой в знак приветствия татаровцам и опустился за соседний стол.

Адольфек подсел к новому гостю.

— У лисиц норы, у птах небесных гнезда, а сыну человеческому негде голову приклонить. Закажи пиво бездомному, Юрай!

— Пива Адольфеку! — сказал Юрай Питоняк, вглядываясь, однако, в крестик на груди Розиты.

Эстер Лебовичова поставила перед Адольфеком сразу две кружки пива.

— Почему нет музыки? — спросил Лацо Татар. — Где Шимен? Пускай играет!

— Шимен во дворе дрова пилит. Напилит — сыграет, — сказала Розита.

Тень от высокого косогора переползла на окно трактира. В распивочной и до этого было темновато — надымили сигаретами, Гержак — трубкой. Но теперь словно разом, мгновенно, наступил вечер, и с ним — совершенно другое настроение. У солнечного дня свои законы, днем можно поесть, попить после дальней дороги, но вечер принадлежит мужчинам, которые неделю или две жили на краю света, где подружкой была им разве что сова на дереве.

Юрай Питоняк опрокинул в себя стопку житной, подтянул широкие расшитые рукава и сразу стал как бы шире в груди.

— Розита, — бросил он в сторону углового стола.

Розита встала, пересела к нему — не рядом с Адольфеком, а с другой стороны столика. Юрай что-то тихо сказал ей. Она слегка вздохнула, словно заранее ожидала неприятностей. Оглянулась на Лацо:

— Но Лацо раньше пришел…

— Зато я раньше сказал.

Длинные подвески из стеклянных шариков растерянно закачались.

— Может, Ружу позову…

— Я звал не Ружу, а тебя. Если б я хотел Ружу, то и позвал бы: Ружа! А я позвал тебя.

Розита слегка наклонилась посмотреть на Адольфека. Словно могла ожидать от него совета. Но дух Адольфека был далеко и в данную минуту утопал в блаженстве: Адольфек поочередно отпивал из обеих дареных кружек.

— Как Лацо, — разрешила наконец Розита внутреннюю борьбу.

Она вернулась на прежнее место рядом с Лацо Татаром. Хотела спросить его на ухо, но пришлось выговорить громко: в распивочной уже галдели вовсю. Всего-то девять мужиков, и далеко еще не ночь, а уже столько крику!

— Нет, — сказал Лацо.

Юрай Питоняк это услышал. Услышал и встал, кивнул Татару. Поднялся и Лацо. Оба стояли теперь лицом к лицу посреди распивочной, на свободном от столиков месте.

— Можно бы подраться, — без намека на волнение сказал Юрай. — Но тогда твоя карточка будет разбита до неузнаваемости.

— Да и твоя не уцелеет, — отозвался Лацо.

В знак согласия Юрай печально кивнул. Они были одного роста, только шляпы — разной высоты. Низенькая шляпчонка Юрая тесно облегала голову — донышко богатырской шляпы Лацо дерзко поднималось к потолку.

— Какая нам выгода, если у обоих вывески будут вдребезги, — молвил Юрай. Лацо согласно кивнул. — Сделаем иначе: топором владеешь? — Это был не столько вопрос, сколько утверждение.

— Кто ж не владеет, — сказал Лацо.

Юрай взял его за рукав и повел во двор — так ходят с хорошим другом. Поднялась и вся бригада Лацо, и Розита с Ружей. Один Адольфек остался в распивочной, погруженный в счастливые мечтания, да Эстер.

— Что опять за глупости, — пробормотала Эстер, не претендуя на ответ, и аккуратно подравняла карточки — счета, насаженные на стерженьки; на карточках уже выросли внушительные столбики цифр.

Во дворе, засыпанном опилками и пахнущем дровяным духом, работник Шимен Сидро пилил на козлах поленья. Собака, всем на удивление, поджала хвост и скрылась в будке.

— Освободи-ка нам козлы, — сказал Юрай. — Придется тебе освободить их для нас ненадолго.

Шимен Сидро недоуменно потянул себя за прядку волос возле уха. Непосвященный назвал бы эту прядку баками, но тот, кто хоть немного разбирается в деле, тотчас уловил бы разницу между щегольскими баками и тысячелетиями лелеемыми, от праотцев перенятыми, закрученными в спираль пейсами. Быть может, именно из-за них-то и служит здесь Шимен Сидро работником и хранит в своей каморке обоюдоострый кошерный нож. Немногие из соотчичей покойного Лебовича сохранили крепкие нервы в эти опасные времена; впрочем, слухи, доходящие из больших городов — не говоря уж о германском рейхе — и впрямь зловещи. Редко у кого остались охота и мужество выставлять на вид свои, отличные от прочих, религиозные обычаи; но как быть, если кто-нибудь, откуда-нибудь издалека приедет в трактир Лебовича специально покушать шабесовую курицу? Проклял бы Моше Лебович недостойную дочь, если б она, до сих пор не подвергшаяся гонению, поддалась страху перед презренными гоями и изменила древним обрядам во славу Адоная Неизреченного…

Шимен Сидро уступил место у козел Юраю Питоняку; тот выбрал из груды дров небольшое полено толщиной в руку и положил на козлы.

— Хочешь первым? — спросил он Татара.

— Все равно, — ответил тот. — Это совершенно безразлично.

Он размахнулся и одним взмахом топора перерубил полено. Юрай подвинул обрубок и разрубил его уверенным ударом, в дюйме от разножки козел. Пошел, отыскал полено на полпальца потолще.

— Вот это да, — сказала Ружа и с восхищением оглянулась на Розиту: в голосе ее звучала грустная зависть. Она вытащила из кармана передника кусок пирога и с горя запустила в него зубы. Везет же некоторым…

— Этот не разрубит, — сказал Кисс, слегка пригнувшись.

— Разрубит, — возразил Габор Браконьер. — Сумел же он одержать верх даже над господами военными.

— Да, но — языком… — озабоченно отозвался Кисс.

Сверкнул топор, козлы дрогнули — два неравных обрубка свалились в опилки.

— Ура! — заорал Габор.

Юрай Питоняк невозмутимо поднял более длинный из обрубков, медленно и старательно уложил на козлы. Взмах — отрубленный конец кругляка отскочил далеко — Хацар едва успел уклониться.

Ружа дожевывала пирог, скрестив на груди полные руки. Она уже примирилась с мыслью, что вряд ли когда-нибудь будут так вот единоборствовать из-за нее: в ней одержал верх спортивный интерес.

Юрай, как вызвавший на поединок, выбрал еще кругляк. По кучке зрителей прокатился ропот: толщиной в ногу! Розита стояла бледная, золотые цепочки ее комбинации просвечивали сквозь ткань блузки. В зеленых глазах разгоралось взволнованное торжество.

Лацо поплевал на ладони, плотнее надвинул шляпу. «Вот этого не надо было делать», — мгновенно подумал Мартин, сам не зная, почему. Не надо было Лацо думать о шляпе — это его отвлечет… Некоторое время Лацо, неподвижный, смотрел на полено. Потом широко, за голову, размахнулся, всю силу вложил в удар. Кисс ойкнул от испуга. Юрай не спеша поднял оба обрубка — их еще соединяла полоска дерева в сантиметр толщиной. Юрай разломил ее о колено, более длинный обрубок долго равнял на козлах, пока не уложил прочно. Затем посмотрел в лицо всем мужчинам, одному за другим, обойдя взглядом женщин. Воцарилась такая тишина, что слышен стал легкий свист в бронхах Габора. Розита откусила кончик ногтя. Ружа, прочно упершись ногами в землю, застыла с недожеванным куском за щекой. Мгновение — Юрай подпрыгнул, увеличивая силу удара весом своего тела — даже земля под ногами дрогнула. Ружа вскрикнула в восторге: кругляк развалился надвое!

Юрай, молча, не выражая никакого торжества, отряхнул руки, вернул топор Шимену и кивнул Розите. Та пошла за ним безвольно, как лунатик, споткнулась на пороге. На Лацо и не оглянулась.

Остальные вернулись к своему столу.

— Эстер, вина! — крикнул Кисс. — Бутылку на всех! На мою карточку!

— Раз как-то заявилась Этелька Гуттманн-Эстергази зимой на лыжах, мол, кататься. Ясно дело, с первых же шагов свалилась, наверно, говорит, у меня с коленом что-то. Но трудно осматривать колено в штанах — штаны-то надо… — Гержак по неизвестной причине умолк на середине фразы и больше не продолжал.

— А как ты тогда, Лацо, дал в морду тому венгерскому задавале, — заговорил Габор. — Помнишь, Лацо, на ярмарке-то, в Клчеве? Ох, братцы, и врезал же он ему! Тот, может, неделю очухаться не мог…

Ружа подсела к Лацо, попыталась обвить его шею красной своей рукой.

— Поди прочь, — отчетливо и спокойно произнес Лацо.

Ружа поднялась, пересела на другое место.

— Можно, выпью? — спросила она у Мартина.

— Отчего же? Рюмку себе принеси.

Лацо долгим взглядом приклеился к лестнице. К той лестнице, по которой уже довольно много времени тому назад поднялись Юрай с Розитой.

— Почему нет музыки? — бросил он в сторону стойки, за которой Эстер возилась с бутылью вина. На полке за ее спиной стояли бутылки причудливых форм. На одной Мартин разобрал надпись «Барак палинка», на другой — «Словиньяк». Ружа, взглядом спросив хозяйку, вышла во двор. Звон пилы стих. Вскоре появился Шимен со скрипкой в руке. Подойдя к столу татаровцев, он вопросительно склонил голову.

— Играй, — сказал Лацо, одним глотком осушив рюмку.

— Что за деревня — Орешанка? — обратился Мартин к Учителю. — Там, на нижнем конце, есть и богатые хозяева?

Шимен заиграл. Скрипка у него повизгивала, пальцы двигались туго — старик ведь долго пилил дрова.

— …на корсажике красна! — сильным голосом подхватил Гержак, за ним Габор с Киссом.

Эстер все носила на стол — пиво, водку, вино.

— Подай и Адольфеку, — сказал ей Кисс. — За мой счет!

Эстер поставила перед Адольфеком бокал модранского.

Габор Браконьер фальшивил во все горло, внимательным глазом поглядывая на молчаливого Лацо. Песню звучным своим альтом подхватила Ружа. Шимен Сидро — опилки в курчавых волосах — старательно наигрывал.

— Чудо, что ты его тогда начисто не укокошил, того парня-то, на ярмарке в Клчеве! — кричал Кисс через стол Татару. — Да, брат, для такого удара сила требуется, да какая! Шимен, играй! — повернулся он к музыканту, хотя тот все время усердно наяривал фортиссимо — точно так же, как перед этим пилил дрова…

Кисс вдруг пришлепнул к столу три десятки.

— Тридцать крон тому, кто нашего шефа до слез растрогает!

Уже почти неразличимы стали в полумраке лица. Эстер влезла на стул, подкачала бензину в лампу, зажгла. Яркий белый свет высветил все углы.

— Оказывается, здешний нотарий со старостой, то есть комиссар-то — либералы, — сказал Мартин Учителю, обводя взглядом распивочную. — Нравятся мне такие, которым нипочем новые порядки… Или они и сами иногда?..

Хацар закрыл ладонью рот зевнувшей Руже.

— Спой-ка мне другую песенку, только наверху, — сказал он ей.

Оба встали, рядышком пошли вверх по лестнице. Хацар обнимал толстую талию раскрасневшейся от пения Ружи, причем с каждой ступенькой, пройденной вверх, рука его сползала все ниже и ниже.

завел Габор Браконьер, конечно, полутоном ниже, зато с лирической дрожью в голосе, как если бы он принял на свой счет великодушное воззвание Кисса.

— …его милая на саблю слезы льет свои… — Гержак прервал свой рев, чтоб опрокинуть стопку житной.

С лестницы спускался Юрай Питоняк в своих «дипломатках»; большие пальцы рук засунул за пояс, усаженный бляхами. Каждая ступенька скрипела под ним на собственный лад. «Хорошо, что Шимен играет, а остальные, в том числе и Лацо, поют. Это хорошо», — подумал Мартин.

Юрай занял свое прежнее место рядом с Адольфеком.

— Хозяйка! — крикнул он. — С голоду мне, что ли, помереть?

Эстер подошла, предложила на выбор: сосиски, сало, колбасы, копченый окорок…

Сверху неторопливо спускалась Розита со своим золотым крестиком в вырезе. На ходу она сосредоточенно разглядывала свои ногти, покрытые потрескавшимся лаком. Другого выхода из верхних комнатушек не было. Розита сразу прошла в кухню, начала было помогать хозяйке, но скоро стала в дверях, долго с каким-то сожалением смотрела на хмурого Татара. Подошла, села рядом с ним.

— Покажи мне еще разок карандашик, — попросила.

Лацо не ответил.

Шимен Сидро кончил играть; на подбородке его алело пятно — так крепко прижимал старик к себе скрипку.

— Что я могла поделать? — тихо сказала Розита.

— Проваливай, — отозвался Лацо.

Пальцами с красными ногтями она судорожно уперлась в колени и поднялась.

Мартин доедал ветчину с горчицей.

— Неужели посадят сюда какого-нибудь национального управляющего?[71] — наклонился он к Учителю. — Жалко — не тот будет трактир…

Лацо встал из-за стола — широкий в груди, узкий в талии. Двинулся к стойке, на ходу задел за стол, слегка расплескал содержимое бокалов. Не обратив на это внимания, подошел к стойке, оперся на нее локтями.

— Пойдем со мной, Эстер.

Она в крайнем изумлении поглядела ему в глаза.

— Ты с ума сошел.

— Я не шучу, Эстер. Это очень серьезно.

— Есть ведь Ружа, — мягко сказала трактирщица.

— Плевал я на Ружу.

— Что тебе налить, Татар? — спросила Эстер Лебовичова. — И знаешь, — она, не ожидая ответа, сняла с полки бутылку «Словиньяка», — выпей за мой счет.

— Ты пойдешь со мной, — сказал Лацо сквозь зубы. — Даже если для этого мне все тут придется расколошматить…

— А какая тебе от этого выгода? — деловито возразила Эстер. — Явится полиция, заставит заплатить, да с лихвой! А может, припомнят и все прочее, что еще за тобой числится…

Учитель первым понял, о чем речь. Толкнул локтем Мартина, указывая на новую забаву.

— Я с тобой веду такой серьезный разговор, Эстер, какой в жизни не вел, — сказал Лацо, всем туловищем навалившись на стойку. — Ты должна бы знать — Лацо Татар не бросает слов на ветер, это тебе следовало бы знать, Эстер. Сообрази-ка: нас восемь мужиков. Семеро из нас приходят сюда через воскресенье — восьмой остается Каштана поить. — Он щелкнул пальцем по карточкам на стерженьках. — А внизу ведь есть другой трактир. И курвы найдутся, не сомневайся.

— Да, но я-то не курва, — сказала Эстер.

— Знаю. Именно потому, что знаю, и должна ты пойти со мной.

— Выпей еще коньяку, — сказала Эстер и сама налила. — Пойми: я ведь здесь хозяйка…

На дворе протяжно, неутомимо выла собака, но ее почти не было слышно, так галдели гости. С лестницы тяжелым шагом спустился Хацар, его праздничный черный пиджак был застегнут не на ту пуговицу. Эстер Лебовичова отыскала его карточку и приписала на нее крестик. Розита за столом обнимала Мартина, нового человека. Человека из самой Праги, — в сущности, никто здесь не может с ним равняться… Ни Лацо, ни Юрай Питоняк, от которого разит овечьим сыром. И даже во всем районе, куда входит эта паршивая деревушка, никто не может равняться с пражанином. Розита норовила сесть Мартину на колени.

— Я придумал канатную дорогу с Груня, бревна так и скатываются, только свист стоит. А глянь-ка, что у меня есть!

Эстер раза два перевернула карандашик, засмеялась, открыв красивые, чуть выступающие зубы.

— Ничего себе свинство, — сказала с одобрением.

— Вина! — крикнул от стола Кисс. — Хочешь, чтоб мы сдохли от жажды?

Эстер задумалась, глядя в пространство. Пока заведение вел дед Шлойме, по субботам двери запирались на ключ. Даже ставни в распивочной закрывали наглухо. А теперь суббота — главный торговый день…

Она вернулась мыслями к Татару. Шабес — а тут вдобавок это…

— Разве ты не знаешь, что в Словакии действуют нюрнбергские законы?[72] — во внезапном озарении выбросила она последний козырь.

— Подавись ты ими. За кого ты меня принимаешь?

Эстер понесла к столу заказанное Киссом вино. Вернулась; деловитым, оценивающим взглядом смерила Лацо, словно до той поры и не знала его как следует. Лицо — сплошные сухожилия, цвета слегка поджаренного кофе с тем особым металлическим блеском, как у всех, кто живет под открытым небом. Галстук распустился, в узелке — эмалевый значок спортклуба «Метеор», на голове — знаменитая шляпа…

— От второй комнаты, — она подала ему ключ. — Я скоро приду.

Лацо вернулся к столу, не торопясь, до дна, выпил свой бокал. Жестом вельможи прихлопнул свою шляпу и медленно стал подниматься по лестнице, стараясь, чтоб ступени скрипели погромче.

Эстер Лебовичова отнесла на столы еду.

— Побудь тут за меня, Ружа, — сказала она и перепелочкой взбежала по лестнице — тоненькая, вся в черном.

— Ура Лацо Татару! — взревел Габор Браконьер. — Ружа, вина! И — бокал Юраю!

— Пять-один в пользу Лацо! Слава победителям, честь побежденным! — крикнул Учитель, взбросив над головой руки.

Кисс встал, с удовольствием налил Юраю — не садясь, чтоб показать свое превосходство, — причем половину вина пролил мимо. Кто-то вошел, не закрыв за собой двери, в распивочную ворвалась струя вечерней прохлады.

— У нас принято закрывать за собой! — крикнула из-за стойки Ружа, быстро освоившаяся с ролью хозяйки.

Вошедший — изможденный человечек с испуганными глазами — не расслышал ее; он прямо подошел к столу татаровцев, оглядел одного за другим. Они узнали в нем Яна Дереша с нижнего конца, по прозвищу Строитель.

— Вашего старшого нету?

— Он в эту минуту как раз очень занят, — сказал Гержак, злорадно глянув на Юрая Питоняка. — Но он придет.

— Я подожду. — Дереш сел на лавку у стены, на месте как бы нейтральном между татаровцами, Юраем с Адольфеком и третьим столиком, который заняли недавно пришедшие в трактир картежники.

— Чем могу служить? — спросила с набитым ртом Ружа — успела уже перехватить кое-чего на кухне.

Дереш отрицательно махнул тощей рукой.

— Поднеси-ка ему, — подтолкнул Кисс Гержака. — А то он как щепка, по нему даже Костлявая косой не попадет…

В ушах Мартина все сливалось — разговоры, наяривание скрипки, смех, завывание собаки во дворе…

пилил Шимен, заново наканифолив смычок.

Перед глазами Мартина вдруг почему-то мелькнула овальная эмалированная дощечка с цифрой «3»; потом он увидел расшатанный стул, таз и фаянсовый кувшин с водой. А сам он лежал навзничь на кровати, в голове шумело, над самым его подбородком покачивались длинные висюльки из стеклянных жемчужин.

— Что ты за человек, барин или баран, как остальные? Пьешь, не засмеешься, слова не промолвишь…

— У тебя такие же глаза, как у… Неужели у двух разных женщин могут быть одинаковые глаза?..

— Как у кого? Уж не у жены ли твоей? Послушай, я рассержусь. Многое могу снести, только не это. Право, рассержусь!

— …вернулся через полгода, о ней ни слуху ни духу, — слышал Мартин собственный голос; в ямочке на шее у Розиты сидела крупная веснушка, она так и притягивала его. — Товарищи ничего не знали, скорее притворялись, что не знают…

— Ну и ладно. Мы сюда пришли не для того, чтоб болтать о какой-то там бабе. Тебя Мартином кличут? Так вот что, Мартин: мы сюда пришли не для этого!

— …а я — бездомный, мое место в общежитии заняли… Товарищи сказали: она, верно, в Словакию уехала, у нее там сестра…

— Да ну ее. Хорошо сделал, что бросил.

— …я, может, ради нее сюда пришел, а не… Но теперь все мне видится иначе…

— Не думай больше о ней. Не для того мы здесь. Слушай, что скажу: ты не такой, как те ребята, Мартин. И я тоже не такая, не думай. Я здесь не останусь. Вечно слушать, как по горам овцы блеют… Ты теперь не думай о ней. — Розита повернула к себе его голову. — Думай обо мне, слышишь?

Золотой крестик ударил его по подбородку, от мягкого, приятно пахнущего тепла перехватило дыхание. Когда он очнулся, то увидел себя уже снова в распивочной, за столом. И Лацо сидел тут же. Зато отсутствовал Юрай Питоняк. Эстер Лебовичова, в очках, с вертикальной морщинкой на лбу, сосредоточенно подсчитывала цифры на заполненных карточках, переписывала общий итог на чистые. Покончив с этим, сняла очки.

— Да мне позарез нужны деньги, можешь ты понимать, что это такое — дом строить?! — дергая Татара за рукав, тщился Дереш перекричать горланивших ребят. Но Лацо таращился в одну точку и, казалось, до него ничего не доходит.

хрипло орали мужики. А Шимен все играл, закрыв глаза, и его низкий лоб усеяли капельки пота. Казалось, он теряет последние силы и сейчас свалится с ног.

— Как в долг брать, так знал Дереша! А теперь подавай! Верни мне деньги, коли ты не свинья!

Лацо словно мгновенно проснулся.

— Верну, неужто не верну! Лацо Татар еще никому не оставался должен. Но только вот что. — Он нажал на плечо хлипкого Дереша, заставил сесть рядом с собой. — Жена у тебя старая кляча, смотреть стыдно, какое тебе от нее удовольствие? Разве что схлопочешь от нее пару оплеух… Знаешь что? — уже кричал Лацо прямо в лицо Дерешу. — Половину долга я отдам тебе, а вторую — трактирщице. А ты эти деньги отработаешь в постели! С Ружей, прямо сейчас! Пускай и у тебя раз в жизни праздник будет!

— Ура шефу! — рявкнул Габор, на шее у него вздулась синяя жила. — Ура Строителю!

— Де-реш, Де-реш! — начали скандировать все хором.

Подхватили беднягу на руки, толкаясь, понесли через зал. Лацо по дороге шлепнул сотенную бумажку на стойку перед Эстер, вторую сунул в карман перепуганному Дерешу. Хацар сцапал визжащую Ружу, взвалил ее на плечо и потопал вверх по лестнице так легко, словно перину нес. Гержак, Габор и Кисс взялись за Дереша; тщетно хватался он за перила, кричал что-то — в общем гвалте невозможно было расслышать. Его втолкнули в комнатушку, Гержак вытащил ключ из двери с внутренней стороны и запер снаружи.

— Сто крон: любви за это полагается по меньшей мере до завтрашнего обеда! Постучишь после, Ружа!

На ступеньках валялась одна туфля Ружи; Кисс поднял ее, аккуратно поставил на стойку.

— Нечего все монеты в домишко всаживать! — принялся он убеждать Гержака — они уже снова сидели за столом, и Кисс, обхватив приятеля за шею, наваливался на него, а Гержак закрывал ухо ладонью, чтобы не оглохнуть. — В кои-то веки можно монетки и в добрую бабенку всадить!

Тут Кисс опустил на стол порожний бокал и изумленно воззрился на него, не понимая, отчего бокал распался надвое. Эстер подошла взглянуть, что там такое, поскорее выбросила осколки в мусорное ведро — как бы гости не порезались. В карточку Кисса хладнокровно вписала стоимость бокала.

Гости все чаще выбегали на двор, всегда кто-нибудь пребывал за пределами распивочной, штаны застегивали в дверях.

— Отдохни, Шимен, — сжалился Учитель. — Налейте ему пива, Эстер. — Он пошел к стойке, жесткий, негнущийся. — И подсчитайте, сколько с меня. Пойду на боковую.

— Стыдно вам так рано расплачиваться. Пьете, как монашка, брали бы пример с шефа! — Эстер показала рукой на Лацо, но тот уже, откинувшись, полулежал за столом, глаза у него остекленели, вытянутые ноги разъехались. — Сколько болтали по всему краю о его подвигах!

Последние слова Эстер проговорила как бы про себя, покачав черноволосой головой. Потом надела очки, сняла со стерженька карточку Учителя, тихонько забормотала на еврейском языке.

В какую-то минуту прояснения Мартин услышал за дверью незнакомый женский голос, которому отвечал успокаивающий баритон Гержака. В трактир ворвалась тощая женщина в платке, обвела взглядом мужчин и прямиком устремилась к стойке.

— Где Янек?

— Я ему не сторож, — ответила Эстер.

— Пил он или нет, говорите честно! — Женщина погрозила Эстер костлявой рукой.

— Честно говорю: ни капли.

Дерешка, в опорках на босу ногу, решительно подошла к угловому столу.

— Вернули вы ему деньги?! — Она тряхнула Лацо за плечо, но тот по-прежнему пребывал в оцепенении.

— Деньги он получил и ушел, — сказал Кисс. — Поди, он уже дома, пани. Нешто будет Янко тратиться на выпивку, тем более, когда дом строит! Поверите ли, мы хотели его угостить, так он даже не притронулся! Можете вы этому поверить!

— Отоприте! — раздался в это время сверху пронзительный голос Ружи.

— Отоприте сейчас же, проклятые! — И Дереш забарабанил в запертую дверь.

Дерешка повернулась в ту сторону, челюсть у нее отвисла.

— Пресвятая дева… — еле пролепетала она.

— Да откройте же, черти, мне домой надо! — ломился в дверь Дереш.

Кисс бросился на лестницу — поздно: Дерешка догнала его, и оба, рядом, словно состязаясь, брали по две ступеньки сразу. Гержак, уперев локти в стол, обреченно спрятал лицо в ладонях.

Наверху раздались крики, хорошо понятные плещущие звуки, визг Ружи. Треск — словно кувшин разбился. Створка двери, отлетев, стукнулась о стену, только гул пошел.

— Он невинный! — послышался рыцарственный возглас Кисса, причем последний слог как-то странно оборвался.

— Съел, — озабоченно вымолвил Гержак и махнул товарищам.

Но раньше всех наверху оказалась Эстер Лебовичова.

— Потише, пани, я не позволю превращать мое заведение в бордель! Вон! Оба!

Дерешка волокла с лестницы совершенно дезориентированного супруга, перемежая пинки оплеухами сзади, что казалось Киссу особенно неспортивным.

— Потаскун! — замирал уже на улице крик Дерешки. — Тут всю душу выматываешь, дети месяцами куска сахару не видят, а ты с девками развлекаться! Только о себе думаешь, подлец!

— А вы тоже, ребята, могли бы быть поумней, — неожиданно мягко заметила Эстер.

Перепуганный Шимен Сидро допил дареное пиво, взялся за скрипку.

— Не играй больше, — сказал Учитель. — А то я не засну.

Перед зеркалом с рекламой «Словиньяка» Ружа поправляла прическу. По тому, как двигались у нее хрящи за ушами, можно было догадаться, что она что-то жует.

— Ты совсем не такой… Ведь ты служащий, интеллигент… Давай уедем вместе в Братиславу? — вкрадчиво шептала Розита Мартину на ухо, крепко вцепившись в его плечо обеими руками, как утопающий.

Разговор за столом замирал. Адольфек уже спал, растянувшись на лавке. Мартин сообразил, что Эстер оставит его до утра, а завтра, быть может, еще нацедит ему пару пива на счет бригады.

У всех уже головы клонились долу. Один лишь несокрушимый толстяк Хацар заинтересованно следил за тем, как Ружа, изогнувшись и подняв руки, поправляет прическу. Хацар начал гладить себя обеими ладонями по ляжкам, распиравшим ткань брюк — от колен вверх и обратно. Вот он облизал пересохшие губы и крикнул:

— Ружа, сковронек![73]

И показал глазами на лестницу; «жаворонок» Ружа взглядом выразила согласие.

Лацо Татар сидел все в той же позе: глаза открыты, вытянутые ноги разъехались, сам оцепенелый, как колода, — и шляпа на голове. В измученном мозгу Мартина мелькнула нелогическая ассоциация с народным выражением «напиться под образ»: ибо прямо над головой Лацо висело произведение лесника Ткача, изображающее пир семерых князей.