Бескрайними лесами под Рагулей уже довольно долго разносилось, приближаясь, тарахтенье мотора, похожее на звук пасхальной трещотки. Временами тарахтенье стихало — значит, машина, взбираясь по серпантину, заворачивает за крутой склон; зато потом оно раздавалось тем громче. Татаровцы с разных сторон потянулись к бараку. Субботний полдень, кто же еще может приехать по этой каменистой дороге, как не бухгалтер с зарплатой?

Но прежде самой «татры», испещренной пятнами грунтовки, явилось облако серо-синей вони. За рулем, как и ожидалось, сидел бухгалтер. Из окна машины торчали какие-то палки — при ближайшем рассмотрении оказалось, это ножки мольберта. Из противоположной от шофера дверцы вылез лесник Ткач. Небрежно ответив на приветы, он нахмурился, сосредоточиваясь, стал подбирать сюжет. Сюжет нашелся довольно быстро. Ткач поставил мольберт с чистым холстом недалеко от барака — так, чтобы в поле зрения попало и кострище, окруженное восемью чурбаками.

— Пан лесник! — Дед Чепурко, расписавшись в получении зарплаты, подобрался к Ткачу. — Дом этот построил главное я, да вы знаете. Может быть… — Он потянул себя за указательный палец, так что в суставе хрустнуло. — Может, вы… это… и меня пририсуете?

Ткач, сидевший на трехногом складном стуле, вытянул правую руку на уровне глаз. В руке он держал палочку.

— Знаешь, что я сейчас делаю? Я сейчас визирую. Скажем, меряю палочкой стену сруба и, как говорится, переношу на холст. Это называется визировать.

На Ондрея пахнуло спиртным духом.

— Стало быть, если я, к примеру, встану перед бараком, вы и меня палочкой-то смерите? Встать мне туда?

— Рабочий день не кончился, Чепурко. Еще два часа. Таким манером мы дорогу к бурелому не построим. Если будем строить дорогу к бурелому таким манером, все короед сожрет. Ты не смотри, что я искусством занимаюсь: что касается лично меня, то я сегодня выходной — за ночную работу.

— Стало быть, вас уже и ночами по лесу гоняют? — удивился Ондрей.

— Ночное учение наших отрядов, — мрачно ответствовал Ткач. — А все через эту нелегальную большевистскую сволочь. Можно было ждать — поубавят прыти-то, коли теперь уж и Франция пала, и на Англию немец замахнулся. А они — нет, по-прежнему тайно бунтуют, антихристы.

Старый Ондрей неохотно поплелся работать, по дороге озабоченно оглядываясь на лесника.

Два часа спустя, когда Лацо Татар свистком возвестил конец смены, картина у Ткача была почти готова: сруб, озаренный пляшущим пламенем костра, сбоку у входа — «татра» (ее Ткач изобразил прежде всего, потому что бухгалтеру пора было уезжать), а на заднем плане рослый олень с ветвистыми рогами.

Бутылка, стоявшая на неровной земле у ног Ткача, то и дело падала, и всякий раз он терпеливо ставил ее на то же самое место.

Ондрей Чепурко приблизился к художнику, комкая в руках шляпчонку.

— Я-то думал, перед бараком буду я как строитель… А там теперь машина…

— Нельзя перегружать картину, приятель, — возразил Ткач, раскрасневшийся от творческих усилий. — У живописи свои художественные законы. Излишек вредит — к художественному творчеству это относится вдвойне. На, глотни. — Он подал Ондрею бутылку.

— А все-таки почему не могу там стоять я, когда стоит там бессловесная животина? — И Ондрей тыльной стороной грязной ладони вытер мокрые губы.

— Все в меру, приятель. Как бы тебе объяснить… Гляди хорошенько: с одной стороны, так сказать, машина, с другой — олень, посередке барак. Внизу костер, наверху деревья и синее небо. Это называется — соразмерность. Сам чувствуешь: человеку тут уже нет места, разве что убрать оленя, но тогда нарушится настроение, которое создает уголок дикой природы, куда редко ступает нога человека. Потому и человека нету.

Лесник сделал изрядный глоток. Оттого, что он часто наклонялся к бутылке, одна ножка складного стула все глубже и глубже уходила в землю: лесник сидел уже совсем перекосившись.

— И все-таки человек на картине есть, понимаешь? Ну-ка, догадайся?

Ондрей стоял опечаленный, не обнаруживая никакой охоты рассуждать о законах творчества.

— Костер! — Лесник выкрикнул это громче, чем хотел. — Огонь-то догорает; его не мог развести олень, значит, его развел человек. Человек, царь природы, присутствует на этой картине как бы между строк. — Ткач потянулся за бутылкой и чуть не опрокинулся вместе со стулом. Встал, ругаясь, переставил стул чуть в сторону.

Сверху подходили татаровцы, последним шел тракторист Хацар. Сквозь дырки, нарочно выстриженные им в красной, плотно облегающей голову шапочке, торчали пряди волос, отчего голова его немножко смахивала на ежика с реденькими иглами. Все окружили Ткача с Ондреем, молча разглядывая картину. Бутылка снова опрокинулась; низенький Кисс поставил ее на прежнее место.

— А почему это у кабана — рога? — спросил он.

Ткач только зыркнул на него покрасневшим глазом, не счел достойным ответа.

— Это не кабан, это олень, — сказал Гержак, хотя и ему коренастое тело на коротких ногах напоминало скорее дикую свинью. — Только почему он красный как мак?

— Сам ты мак, заткнись! — Лесник в ярости отшвырнул кисть. — Ты вон иностранцев по горам водил, мог бы понимать, что художник видит не как все!

— Вы видите оленя кирпично-красным? — осторожно осведомился Лацо Татар.

Ткач поднял было бутылку — хлебнуть еще, но снова поставил ее на мох; бутылка тотчас повалилась. Кисс, присев на корточки, долго устанавливал ее, погрозил ей пальцем.

— В своем, как бы сказать, поэтическом зрении я вижу его красным, а вы не будьте ослами, поймите. Как лесник, я вижу оленя коричневым, ясно дело. А как художнику он вдруг представляется мне красным, и я поскорей пишу его таким, пока оно не ушло…

— Инженер Бородач порой тоже все видит красным, тогда ему лучше не попадаться на глаза, — заметил Кисс.

— Господи, это же совсем другое! — Ткач прикрыл глаза ладонью и некоторое время пребывал в неподвижности. — Инженер Бородач просто инженер, а я… — Он в отчаянии обвел взглядом эти небритые, ничего не понимающие и неумолимые лица.

— Но зарплату-то вы получаете как лесник? — вежливо заметил Хацар.

У Ткача потемнел затылок, он отпил из бутылки.

— А нельзя ли пририсовать кого-нибудь из нас у двери? Место там еще есть, хотите, встану тут. — Старый Ондрей ткнул пальцем в холст, лесник шлепнул его по руке:

— Ты что, смазать хочешь!

— Нет, все-таки это скорее кабан. — Учитель отступил на шаг, склонил голову к плечу и прищурился, оценивая картину. — А это у вас что — не… автопортрет? — Он показал на изображение «татры».

— А не нарисовать ли вам еще Каштана? — оживился Кисс. — Места достаточно! Вот тут, между костром и машиной. А мы бы подержали животину, чтоб, не двигалась, пока вы ее будете визировать. Даже метром можете смерить, у нас тут целых два складных. Каштана — синим! — радостно закончил он.

— О господи! — Лесник встал. — Ну, с меня хватит! — Он пнул ногою стул. — Идиоты несчастные! — рявкнул он вдруг так, что глаза у него закрылись. — Грабари засранные, да что вы себе думаете, с кем разговариваете?! Есть же у человека право пожить немного другой жизнью, отдохнуть от служебной каторги! Инструкции, приказы, древесину для починки мостов на восток, кругом ты в ответе — а вам бы только поиздеваться над тем, кто над вами же охранную руку держит… Восемь лбов, и ни один не вступил в Глинковскую гарду, я-то мог бы вам показать, где раки зимуют, до смерти бы не очухались, большевистская банда!

Лесник, шатаясь, отошел в сторонку, прислонился плечом к дереву; он тяжело дышал и, казалось, сейчас расплачется.

Ребята побрели к бараку. Гержак занялся стряпней. Кисс заглянул в свой конверт с зарплатой.

— Что это? Вроде нынче отвалили больше обычного, а?

Все высыпали деньги из конвертов на стол, стали изучать приложенные счета.

— Смотрю как баран на новые ворота, — сказал Хацар. — А это что за рубрика? Непонятно…

— Это премия, — глянул ему через плечо Мартин.

— Какая премия? С каких пор? И за что?

— Так ведь вкалывали-то вы как дьяволы. — Мартин улыбался, в глазах его светилась радость.

Один лишь Гержак подметил, как у него порозовели скулы.

— Твое дело, Мартин? — озадаченно спросил он.

Мартин отрицательно покачал головой.

— Главное, что выгорело. Бородач — правильный парень.

— Н-ну, господа! — Гержак только руками развел, и была в этом жесте восхищенная признательность.

Только Лацо Татар как-то непривычно растерялся.

— А тебе сколько перепало? — Он вытащил счет из Мартинова конверта, опешил. — Как — ничего?

— Да ведь я здесь без году неделя, — сказал Мартин без всякой горечи. — Может, в следующую выплату…

Все как-то не знали, куда девать руки. Первым опомнился Учитель: подошел к своему шкафчику и вынул бутылку персиковой водки, принесенной из дому.

— Обмоем-ка это дело… Ура Мартину!

Четыре пары рук подхватили Мартина, ребята с шумом вынесли его из барака и с размаху брякнули на большой пень, служивший столом для любых надобностей.

— Что, брат, непростое это дело, когда тебя в компанию принимают! — утешил Ондрей Мартина, потиравшего спину.

«Да, неплохо все-таки, когда заведется в бригаде пан, умеющий разговаривать с начальством, — подумал Лацо Татар. — Впрочем, какой же Мартин пан? Просто на язык востер…»