Все ваши ссоры и свары разрешатся в лоне одного Отца Небесного, и очень скоро, говорит обычно дед Магиерка, вникая в какой-нибудь местный конфликт. Кто бы вы ни были в свое время — чиновные особы, фабриканты или их поденщики, — всех повезет из Иерусалимки один и тот же кабриолет: черная коробка с крестом на крышке; так к чему понапрасну заноситься?

Не так-то легко освободиться от чувства принадлежности к своему клану, пока тебя окончательно не унизит мучительная беспомощность старости, и потому, несмотря на все усилия директрисы соблюдать справедливость и равенство, здесь существуют комнаты лучших людей и комнаты тех, у кого даже длительное безделье не смогло сделать мягкой кожу на руках; между этими группами будто висит занавеска, легкая, кисейная, и, однако, сквозь нее одни других видят не очень отчетливо.

Если Магиерке приходит охота пообщаться с милыми его сердцу ближними — а такое случается довольно часто, — он первым делом направляется в комнату Алоиза Йонаша.

Магиерка уже довольно долго сидел на теплом калорифере, держа в руках округлую рамку с натянутой канвой, и разноцветными шерстинками вышивал предварительно намеченный карандашом сюжет: «Отец Отчизны Карл IV[9] у Карловарского источника». На одной из двух кроватей перед ним лежал хозяин комнаты Алоиз Йонаш, а на противоположной — старый Комарек, после второго удара. Глаза у Комарека были открыты, но мирские дела уже вряд ли занимали его ум.

Йонаш ухватился за перекладину над головой, чтобы немного утишить боль в парализованных ногах. Иногда они совсем ему не мешали, будто их и не было, но иной раз, непонятно почему, его просто изводит боль, и Магиерка это понимает: каким-то шестым чувством он ощущает муки Йонаша даже на расстоянии. В такие дни он всегда крутится поблизости, чтобы обеспечить страждущему другу контакты с внешним миром.

— Посетители в будний день, чудное дело, — возвестил дед Магиерка о новом событии за окном.

По перине, укрывающей Йонаша, ползала муха, старик апатично следил за ней. Наконец он попытался согнать ее, но до того вяло, что та едва соизволила чуточку отлететь.

— Мотоцикл с коляской, — сказал Магиерка, покосившись на приятеля.

В наступившей тишине тонко и надтреснуто пробили часы на замковой башне. Кривой указательный палец Йонаша на перине наконец задвигался, задавая такт, и это был хороший признак: старичок готовился вступить в разговор.

— Все они хорошие стервецы: ездят только к тем, у кого есть чем поживиться. Вот к Комареку приедет кто, к примеру? А надо бы — он, по-моему, уже на ладан дышит.

— Обратно, — сказал Магиерка. — Не посетители: мужик опять лезет в коляску. Скорей всего, ошибка: думали небось, что Иерусалимка — корчма.

— Да только у Комарека в шкафу никакого тебе движимого имущества: пальто зимнее в заведении выдали. — Йонаш не позволил прервать нить своего рассуждения. — Если бы у него было какое имущество, то-то бы вокруг него выплясывали родственнички.

Пока он выдавил из себя эти несколько фраз, ромбовидный отпечаток солнца на стене заметно продвинулся.

Из соседней комнаты через стенку доносился стук пишущей машинки, надрывный какой-то и будто с перебоями.

— Как тогда сноха Гетешки: знаешь, что она сказала директрисе? — продолжал Йонаш. — Она сказала ей: «Выдайте мне ее шубку! Во-первых, скоро весна, а зачем весной шуба, а во-вторых, мамаша все равно не может встать с постели!» В точности как я, — добавил он.

Магиерка вдруг завертелся, словно ворот пиджака колол ему шею. Отложив вышивание, он наклонился над койкой Комарека. Поводил рукой перед раскрытыми глазами больного, поправил пластиковый мешочек со льдом на голове: аскетическому, отрешенному лицу старца этот мешочек придавал ореол святости.

— А у Черной Мэри на лбу шишка. И ночью ей снова было видение, — сказал Магиерка. Он закурил цигарку, предложив также Йонашу. — Какое-то видение насчет будущего Иерусалимки. И притом ей будто явился архангел с большими черными крыльями, Черной Мэри.

Йонаш подтянулся на перекладине, стиснул губы и затаил дыхание, но вслух не пожаловался. Муха улетела.

— Что б это могло быть, ангел с черными крыльями? — заставил он себя сказать немного погодя.

— Это мог бы быть архангел Азраил. — Магиерка тотчас поднял от вышивания живые лукавые глаза. Венчик белых, как снег, волос над блестящей лысиной и довольное круглое лицо делали его похожим на святого Петра, каким добродушные художники изображают его у врат царства небесного.

— В таком случае Черная Мэри скоро отправится в путь, — сделал поспешный вывод Йонаш. — Эта бумага мне не нравится. — Он загасил папироску об ночной столик. — Подай мне трубку!

Магиерка подал.

— Тут важно знать, первый раз это или второй, — сказал Магиерка. — Когда старухе Стокласковой — года два назад — черный ангел явился в первый раз, он ей сказал: «Еще нет, еще не время». Но когда явился второй раз, то сказал: «Пора уже». Стокласкова причастилась и соборовалась, отослала племяннице узелок с одежкой и непочатую бутыль вина, чтобы не досталась ее жадюге-зятю, и на следующий день преставилась. По первому-то разу архангел Азраил только примеривается к намечаемым покойникам, а по второму уже берет их на мушку. — Дед Магиерка, отставив руку с пяльцами, с удовольствием рассматривал вышивку.

— Однако же может быть и иначе, — заметил Йонаш через порядочное время. — Где-то я слышал, что черный ангел — это мужской ангел. Чтобы примериться к Черной Мэри, ему нужно было иметь белые крылья. Не из-за Комарека ли он приходил? Ведь являться Комареку — пустое дело, раз он уже… совсем того… — Йонаш провел пальцем по лбу, начертив кружок. — Он мог явиться Черной Мэри вроде как заместительнице Комарека, потому что прекрасно знал, что через пять минут все будет известно даже шоферу автобуса, который ходит в Оупице.

Стук машинки в соседней комнате становился все громче, отдельные редкие удары напоминали злобные выстрелы. Указательный палец Йонаша снова начал задавать такт для нового вопроса.

— Что это Фильц там опять выстукивает?

— Да что ему выстукивать, как не жалобы, — рассудил Магиерка.

По некоторым причинам Магиерка знал обитателей Иерусалимки лучше, чем кто-либо другой. Не ошибался он и на сей раз.

«…Каковы же факты?» — с мучительными паузами выстукивал ревизор Фильц на машинке, выпрошенной в канцелярии.

«Факты, к сожалению, таковы, что мой заслуженный отдых после доблестного труда в течение всей жизни часто нарушается, причем систематически, безответственными действиями товарища Павлуса Богдана. Вышепоименованный товарищ всегда, когда я в читальне читаю ежедневную прессу, препятствует моим действиям, а именно: играет на рояле немелодичную музыку. Особенно серьезным образом он производил это в воскресенье в первой половине дня: его намеренную акцию можно назвать просто хулиганством».

В стекле картины, висевшей на противоположной стене, Фильц увидел собственное лицо. Еще раза два рассеянно ударив по клавишам, он поднялся и подошел к зеркалу над умывальником. Тщательно обследовал свое лицо, изборожденное глубокими, будто окаменевшими морщинами. Особенно лоб: не появился ли на нем характерный серовато-желтый пергаментный оттенок, признак рака? Но лоб покрывали только крупные веснушки, скорее темные пигментные пятна. Фильц успокоился и снова сел за машинку.

«…Осмелюсь обратить внимание на то, что я на занимаемом мною в свое время, посту контролера Районного финансового управления, а после войны в качестве финансового ревизора Районного национального комитета своевременным вскрытием злоупотреблений, растрат и далее афер сохранил нашему государству большие ценности: суммы в несколько миллионов, если не десятков или даже сотен.

В заключение позволю себе еще раз подчеркнуть и обратить внимание на то, что я являюсь бывшим политическим узником: в качестве такового я в концентрационном лагере смерти «Бухенвальд» познакомился лично с тов. Тельманом, а впоследствии совершил марш смерти протяженностью в 360 км. В 1955 г. я был в общегосударственном масштабе награжден памятной медалью «За верность».

С товарищеским приветом

«Честь труду и миру мир!»

К сведению:

Отделу социального обеспечения РНК в Радони;

Совету РНК в Радони;

ГНК в Загоранах».

— Это видение насчет будущего не дает мне покоя, — произнес в соседней комнате Магиерка. — Этот архангел наложил на Черную Мэри обет молчания. Она, конечно, все выболтает, но не раньше, чем послезавтра.

— Что тебе толку в будущем, — строго нахмурил брови старый Йонаш. — Мне не интересно, что будет: мне интересно, что было! Почему у Черной Мэри на лбу шишка?

— Откуда мне знать? — Пепел от папироски деда Магиерки временами сыпался на постель, но Йонаш не возражал. Автоматическим движением он нервно похлопывал свою перину.

— Как это — откуда? Ты чего ради ходишь на двух ногах? Или это я должен знать, хотя у меня обе ноги отнялись?

— Ну как тебе сказать. Я так думаю, это Шлёсарка ее подкараулила у дверей — и как распахнет дверь, едва голову ей не расшибла.

В наступившей тишине из громкоговорителя, висевшего над входом в замок, донеслись позывные передачи, а затем хриплая и почти неразборчивая информация для тружеников сельского хозяйства.

— А сестре Агее давеча пришлось сесть играть в карты вместо Композитора, потому что он сбежал. От пани Софи, патера и Майора, когда они играли в бридж на деньги, чтобы вам было понятно. — Магиерка употребил множественное число, как если бы включил в круг своих слушателей и Комарека, лежащего без сознания.

Йонаш зашелся в долгом и упорном кашле.

— Монашки умеют играть в карты? — заговорил он, основательно сосредоточившись, после того как его отпустило. — Игра на деньги для монашек — великий грех перед господом богом.

— Ну, раз и пан патер предается игре, то у сестры Агеи есть перед господом богом смягчающее обстоятельство. Аббатисы умеют и не такое, вы бы рты раскрыли! — довольно заерзал Магиерка. — Вот однажды…

Вошла сестра Бернарда, коренастая, в широком чепце урсулинок.

Комареку она положила на темя новый мешочек со льдом.

— Не надо бы вам его обкуривать, мужички.

— Да он об том и не ведает, сестрица. А пока его не стукнуло, он и сам любил подымить, — откликнулся Йонаш. — Вы уже забыли, как в прошлом году он чуть не погорел вместе с постелью?

— Уже три года тому.

Йонаш в изумлении приоткрыл рот: неужто так быстро летит время?

— А что вы на это скажете? — Магиерка торжественно выставил на обозрение Бернарде свою вышивку. Монахиня внимательно рассмотрела узор.

— Но почему вы пса сделали наполовину красным?

— Кончились коричневые нитки. Да что такого? Даже наоборот! — Круглое лицо Магиерки просияло от внезапной догадки, как полная луна, выплывающая из-за туч. — Это у пса зад, ошпаренный от горячей воды! Вот погодите, сестрица: как дошью Карла IV, Отца Отчизны, примусь за Либушу[10] — как она судит свару братьев Хрудоша и Штяглава. Всю ее вышью белым, мулине: по-моему, Либуша была воплощенная чистота и невинность — разумеется, до той поры, пока не взяла себе в мужья Пршемысла-пахаря[11]. Только шапка у нее будет красно-белая.

— А еще, поглядите-ка себе под ноги, пан Магиерка! Кто это за вами будет убирать? В чужой-то комнате! — Пол вокруг деда был весь усеян обрывками пестрых шерстинок: красных, желтых, синих, зеленых.

— Я вас отсюда, пожалуй, прогоню, — сестра стряхнула пепел с постели Йонаша.

— Да стоит ли оно того, сестрица, — оскорбился Магиерка. — Долго ли мне тут еще пребывать? Ведь меня сюда только временно поместили, как в гостиницу. Вот достроят наши домик — и прощай, Иерусалимка!

Сестра, неуверенно глянув на Йонаша, механически поправила подушку безучастному Комареку и вышла. Йонаш подтянулся на перекладине, улегся поудобней. Указательным пальцем продирижировал начало следующего вопроса.

— Так как же грешат аббатисы? Ну говори же, Йозеф!

— А куда торопиться? — Магиерка, наклоняя свою петровскую голову, с удовольствием рассматривал вышитое красное перо на шляпе Отца Отчизны.

— Как-то лежал я в больнице с тройным переломом ноги — это когда у меня под колесами, размокшая от дождя, разъехалась насыпь — лило как из ведра, — и я кувыркнулся вместе с машиной и с вагонетками. Как говорится, сальто мортале. Да к тому же мне еще эту переломанную ногу ошпарило.

— Ты давай к делу. — Йонаш показал неожиданно быструю реакцию.

— Проявите капельку мудрости, старички, — отвечал Магиерка. — Не спешите. Пускай время останавливается в нас потихоньку, пускай наша жизнь все больше и больше напоминает ломоть насущной вечности. Тогда и переход в землю не покажется нам таким неожиданным.

— Так узнаю я что-нибудь о грешницах в сутане? — Йонаш по памяти нащупал костыль, лежавший на полу возле койки и дважды ударил оземь его деревянной ручкой.

— В ту пору в больницах не было еще светских сестер, одни только монашки. Лежу это я с ногой натрое, а тут вдруг скандал в отделении: у одной сестры-монахини во такой триппер! Конечно, перед пациентами никто ни гугу, да разве в такой лазаретной говорильне что скроешь?

— Подай стакан! — захрипел Йонаш, у которого от волнения пересохло в горле. Магиерка исполнил его просьбу.

— И подумайте, от кого она, бедняжечка, это схватила: от пациента со сломанным позвоночником, что лежал в гипсовом корсете от шеи до самых колен. Только этот инструмент для удовлетворения главных жизненных потребностей оставили снаружи и, как видно, тоже зря. Вот как вознаграждается христианское сострадание: сестричка с плачем сказала, что ей его было жалко. В палате лежали всего два парня, один помер, а тот, что в гипсе, остался на ночь один и так, говорит, хныкал и клянчил.

Скрюченный указательный палец Йонаша быстро двигался.

— Не осталось ли там чуток вина? — сипло произнес старик и повелительным жестом указал на шкаф.

Магиерка живо отложил вышивание и трусцой побежал в угол, где стоял шкаф.

— Так-так. — Рассказ Магиерки медленно, но тем вернее проникал Йонашу в самые отдаленные мозговые извилины. — Да что больницы! О них бы я тоже мог порассказать! Я в больницах провел больше чем полжизни. Что касается больниц, вы оба против меня птенцы! — Йонаш невольно перенял манеру речи Магиерки, как если бы Комарек был в сознании.

— Тут речь не о больницах, речь о монашках, — отозвался Магиерка.

Йонаш какое-то время энергично лупил сухой ладонью свою перину.

— Ну именно. В одной моей больнице в привратницкой несли службу монашки цистерцианского ордена. Раз в месяц туда привозили пиво из пивоварни. Возчик всегда устраивал так, чтобы к нам ехать напоследок, к концу маршрута, иной раз и поздно вечером. И сказывали, будто бы бочки давно уже были скачены в подвал, а лошади все стояли у привратницкой, а возчик в кожаном фартуке сидел внутри.

— И все? — спросил Магиерка после довольно продолжительного напрасного ожидания.

— А что ты еще хочешь? Ведь не просто так проводил время возчик с пивоварни в привратницкой!

Магиерка глубоко вздохнул.

— Ты умеешь это, подать, к черту, Алоиз, — он хлопнул себя по колену. — Кто знает, усну ли я сегодня, как вспомню про привратницкую в твоей больнице. Как сидит в ней возчик с пивоварни в кожаном фартуке.

Вина в бутылке оставалось едва на четверть. Магиерка налил в стаканчик, стоявший на полке над раковиной. Была там еще чашка, но в ней плавала Комарекова челюсть.

— Я допью, сколько есть, из бутылки, — сказал Магиерка, и серые его глазки заискрились. Он наклонился над неподвижным Комареком. — Тебе я не наливаю, но мы выпьем за твое здоровье, Комарек. Пусть оно тебе опять послужит, когда выкарабкаешься!

В комнату без стука энергично вошел Староста, статный старик в полной силе. «Мужик чует выпивку через три палаты, — подумал Магиерка, — но только на сей раз ты опоздал, паразит». Староста увидел Магиерку, склоненного под Комареком, и нахмурился. Когда Староста хмурился, а это случалось нередко, у него по неизвестной причине отваливалась челюсть, открывая хищные кривые зубы, как будто он хотел вас укусить.

— Что вы все лезете к нему в комнату? — Он включил Магиерку в число рядовых обитателей дома, заслуживающих назидания. — Человеку после удара нужен прежде всего покой.

— Не оба ли мы тут посетители? — сказал Магиерка.

— Но только я председатель правления, к тому же ухаживаю за Комареком.

Магиерка не удостоил Старосту ответа: когда председатель наклонился над койкой Комарека, Магиерка за его спиной показал ему язык. И прежде чем уйти из гостей с вышивкой под мышкой, не смог удержаться от замечания:

— Оставлять бутылку вина недопитой — варварство, — сказал он Йонашу. — Еще день-другой — и его уже нельзя бы было пить. Если ты не можешь одолеть бутылку один, а приятеля тебе позвать лень, ты хоть положи ее так, чтобы пробка была утоплена в вине. Запомни, старик: пробка обязательно должна быть утоплена! — Закрывая за собой дверь, он еще услышал вопрос Йонаша:

— Ты… а… а почему, собственно, у Черной Мэри на голове шишка?..

«Сожителя» в комнате не было: Магиерку это обрадовало. Он извлек из шкафчика толстую тетрадь, спрятанную под бельем. Удобно устроился за столом и прикусил душистую деревяшку карандаша. Потом написал в верху страницы дату.

«Видение было Черной Мэри, — писал он неуверенным прямым почерком, — но архангел Азраил приходил взглянуть на Комарека. Зажелтелый нос начинает выдаваться из лица, и ноздри просвечивают, будто пергаментные: такой нос как раз и притягивает черных архангелов, как громоотвод молнии. Что из того, что это нос нелюдима! Ни на грош дурачества, никакого вкусу к шутке: ты ведь, Комарек, и при жизни был наполовину покойник! В молодые годы — бедняк, а на старости лет все потерять, черт с ним, но зато иметь хоть немного веселья! Но ты не сумел как следует насладиться, даже когда тебе так подвезло с этим домом. Разве у нас тут не такой же телевизор, как где-нибудь в Гранд-Империал-Европа-отеле? («Хотя откуда мне знать, какой там у них телевизор?» — подумалось ему, но он продолжал писать.) Питание четырехразовое, а кому не хватает — ешь хлеб с чаем, сколько влезет. В воскресенье кино, а то еще приезжает духовой оркестр пожарников из Оупиц или фокусник. В каком это отеле фокусник бесплатно выступает?

Правда, это, может, мне так легко рассуждать, поскольку я тут только временно, будто в отеле! Но ты, Комарек, мое нравоучение все равно читать не будешь, так что оно тебе и не повредит».