У окна в конце коридора неподвижно стоял старый человек в пиджаке с квадратными плечами; таких давно уже не носили. Внизу, в просветах сучьев столетних дубов на дамбе виднелась отливающая зеленью поверхность пруда. Но Богдан Павлус смотрел вверх; там, под драматическими тучами, еще наполненными последним вьюжным снегом, медленно и будто бесцельно летала большая стая ворон. Ветер с шорохом гнал по дороге прошлогодние листья, но в беспокойном круженье кричащих птиц угадывалось предвестие весны.

Богдан, испытывая какую-то досаду, уже собрался было уходить, но тут заметил на дороге деда Магиерку. Даже незначительное действие вносит оживление в размеренный ход здешнего времени; да и куда торопиться?

Старичок, видать, уже довольно долго бродил по аллее: он похлопывал руками без варежек, зябко кутался в чиненый-перечиненый ватник. Из-под видавшей виды кожаной фуражки торчали черные наушники: хотя морозы прошли, но Магиерка верил, что так он на старости лет лучше сохранит уши, в которых он из всех органов чувств по некоторым соображениям нуждался более всего. Однако сейчас он сдвинул наушники на виски, и Богдан вскоре понял почему: от городка по дамбе шла легковая машина.

Она замедлила ход, как всегда замедляют его в этих местах воскресные посетители, приближаясь к цели, и в конце аллеи свернула на площадку перед Иерусалимкой. Магиерка топтался на месте и, оборачиваясь поглядывал вслед автомобилю. Гости, наверное, уже скрылись в здании, и дедок медленно вновь двинулся в путь. Вдруг, завидев следующий автомобиль, он ускорил шаг. Ну и скорость! — в его-то годы да при ревматических ногах! Потом он остановился в неуверенности, поднял было руку — машина прошла мимо, увлекая за собой шлейф поднятых листьев. На этот раз она в конце аллеи поворотила в другую сторону, к замку. Магиерка, не двигаясь, глядел вслед автомобилю, пока тот не въехал через ворота на первый замковый двор.

Из-за туч вылезло солнце; еще беззубое, оно скорее притворялось, будто греет. Старые дубы раскинули свои ветки, над самой водой; выбрав себе сук, дед Магиерка уселся на него, подставил лицо солнцу. Хорошее место нашел, отметил про себя Богдан — оттуда виден большой участок шоссе, бегущего от городка.

Магиерка раскачивался на суку; он набил трубку и терпеливо сторожил дорогу. Богдан покачал головой: такой заводной, беспокойный старичок — а какая выдержка.

В противоположном направлении проследовал «газик» пограничников; по-видимому, офицеры едут поразвлечься в городок или же на все воскресенье куда-нибудь еще дальше, в глубь страны.

Ожидание затягивалось, и дедок, должно быть, рассудив, что никого не дождется, глянул по сторонам и закачался на суку, как мальчишка; даже ноги поднял. Потом пошел обратно к дому.

Стая ворон взлетела над белым замком. Богдан Павлус все стоял у окна. Пробыв там еще какое-то время, он, возможно, увидел бы, как подъезжает следующий посетитель. Но Богдан пошел прочь. Что ему до воскресных посетителей или до машин, просто так проходящих мимо? Только… иметь когда-то машину, а потом оказаться без нее — это совсем не то, что никогда ее не иметь.

В коридоре ему встретилась старшая сестра Виргиния. Она вела даму в шляпке, с черной бархоткой на сморщенной шее, со странной каракулевой муфтой на одной руке. Узенькая спина так круто выгибалась сразу же за шеей, что казалась высоко посаженным горбом.

— Наша новая пансионерка, — весело представила ее сестра Богдану. Пани с бархоткой семенила, как испуганная курочка; в ее черной шляпке угадывался иной мир, во взгляде сквозила неуверенность. Виргиния убежала, Богдан с дамой остались на минуту наедине.

— Что такое говорит сестра — ведь я здесь пробуду дня два-три, не больше! Сын привез меня на исследование: здесь как будто превосходный специалист по внутренним болезням — светило в области поджелудочной железы и желчного пузыря…

Виргиния уже возвращалась, по-видимому, комната была в порядке.

— Пока что вы будете жить вместе с одной пани, бывшей бадмейстериной в Марианских Лазнях, вы наверняка найдете с ней общий язык. Переодевайтесь, устраивайтесь…

— Да стоит ли — из-за двух-то дней? Сын мне столько всего напаковал — целый чемодан, к чему, право. Мальчики никогда не знают, что нужно, — невестка разобралась бы, что и как, но они развелись полгода назад… Вам удивительна моя муфта, да? — сказала она, обращаясь к Богдану после минутного замешательства. — У меня дурное кровообращение, легко коченеют руки, так что даже пальцы не разогнешь… — Старая дама говорила больше, чем ей хотелось бы, и было видно, что это ее сердит.

Богдан предпочел ретироваться. Ему уже с утра было не по себе: после довольно длительного перерыва опять появилась слабая, тупо-сладковатая тошнота. Вчера принимал врач; на двух скамейках у дверей медпункта, как обычно, плотно сидели действительные и мнимые больные: различить их было трудно, разве лишь по тому, что вторые громче требовали выражения сочувствия со стороны соседей. Ни за что на свете не согласился бы Богдан сидеть вместе с прочими на белой скамье в первом этаже. Сердцу артиста ближе вера в чудо, чем в строгую и холодную науку: возможно, поэтому он отдает предпочтение душистым отварам трав деда Магиерки, а не химии докторов.

— Перед едой ой, после еды гой: так поначалу ведет себя язва желудка, — рассудительно сказал дед Магиерка, когда Богдан присел к столу, возвышавшемуся посреди делового беспорядка: помещение старичка скорее напоминало универсальную мастерскую, чем комнату в образцовом заведении — но сестры уже давно махнули на Магиерку рукой.

— Доктора ищут только причины больных внутренностей, забывают про расположение души, а в этом-то все и дело. Ежели живот болит у влюбленного — ему хороша цирцея, а случись желудочная колика у бирюка — ему лучше душица, иначе говоря origanum majorana. Ну так как, заварить майорану?

На каждом этаже есть место для малой стряпни пансионеров. Но Магиерка, конечно, презирает плиту, на которой старухи варят кофей; несмотря на запрет, в своем битком набитом дупле он прячет собственного изготовления кипятильник. (Прежний, от которого полетели пробки во всем доме, от подвала до чердака, у него не так давно нашли и изъяли.)

Вода в ковшике мигом закипела; на столе Магиерки внимание Богдана привлек прямоугольный листок бумаги: на нем лежали вырезанные из картона квадратики, кружочки, прямоугольнички.

— Это я так, на всякий случай, расставляю мебель, когда поеду отсюда в новый дом: мои молодые и мне там секцию строят. Койка, шкаф, а вот этот хлевушок — верстак с тисками, будет заместо стола.

— А кружочек — дедушкино кресло?

— Кружочек — это сверлильный станок. Кое-что в домишке наверняка со временем потребует ремонта, а у Гинека, сына то есть, возмести ему господь хоть в моих внучатах, отродясь обе руки были левые.

В дверь постучали. Это не сестра, та вошла бы без стука. Магиерка пошел отворять: пани Софи. Заглянув деду через плечо, нашла глазами Богдана.

— Нам не хватает четвертого для партии, пан Павлус. Майор с паном деканом уже за столом.

Давно бы ему пора привыкнуть, а вот нет, каждый раз его вновь изумляет контраст: тоненькая, щуплая, как червячок, — а голос — будто великан вещает со дна пропасти.

— Не испытываю ни малейшей охоты. В воскресное утро…

— Воскресенье ничем не отличается от других дней. Или вы ждете посетителей?

Богдан опустил глаза. Софи выжидательно опиралась на трость с серебряным набалдашником.

— Люди должны бы идти навстречу друг другу. Вам тоже однажды понадобится пан декан, когда станет худо.

— Ежели дозволите вмешаться, — заговорил Магиерка. — Как-то оно неравномерно получается: пану Павлусу пан патер понадобится всего один раз, а бывают случаи, когда и не успеешь патера разыскать. Вы же требуете пана Павлуса восемь разов в неделю.

— Вы знайте глядите свои болиголовы. — Пани Софи ударила тросточкой в пол. — Воняет тут у вас, как в средневековой аптеке.

— Кто бы мог подумать, что вы столько помните. — Магиерка закачал белой головой.

— Все равно доктор в один прекрасный день выбросит ваши адские зелья на помойку! — Иссушенная кожа пани Софи потемнела под слоем пудры и приобрела оттенок ее сиреневых чулок.

— Вряд ли, — усумнился Магиерка. — Он давеча приходил ко мне, очень вежливо спрашивал, нет ли у меня маленько росянки, еще ее зовут росинка солнечная.

Богдан хмуро смотрел в проем двери: каблучок высокого шнурованного ботинка с тонкой подметкой и уродливо выдающейся косточкой механически постукивал об пол. Рядовые обитатели Иерусалимки ходят в помещении в домашних шлепанцах: попробовала бы какая-нибудь из сестер рекомендовать нечто подобное пани Софи!

— И какой он декан — приходский поп! — выбросил Богдан последний жалкий козырь.

— Душицу возьмите с собой, — подал ему кружку Магиерка. — А то чего ради я с этим возился?

Богдан с неохотой уселся за круглый столик в расширяющейся части коридора. Широкое окно давало много света, два олеандра и побеги традесканции, пышными каскадами ниспадавшие с полочек на стене, делали этот уголок зеленым оазисом посреди холодного сумрака коридоров. Пани Софи, питавшая некоторую склонность к преувеличению, приглашала иногда своих партнеров на пульку в зимний сад.

— Играем два роббера? — спросила она; никто не мог объяснить, почему она и в тепло натопленном коридоре надевала для игры нитяные митенки. А поскольку пани Софи всегда была готова к карточной игре, то эти митенки из давних времен почти никогда не покидали ее рук.

Партнеры быстро вошли в азарт, мир для них перестал существовать, но Богдана игра сегодня не занимала, как все, что он когда-либо делал по принуждению. Ему мешала музыка, лившаяся из висевшего на стене репродуктора, сзади слишком грел радиатор.

— Две на бубнах, — прогудел священник.

Взгляд Богдана блуждал вокруг. Он старался избегать лиц сидевших за столиком: ничего нового они ему не скажут. Он знал, что тяжелые, обвисшие щеки священника напомнят ему бульдога, раздражал также его нервный тик; сосед Богдана по комнате все время подергивал лысой головой, как будто в чем-то сомневался. Потом началось то, чего Богдан нервозно ожидал: в пылу игры священник громко дышал: когда ему шла карта, он кряхтел от волнения.

По правую руку от Богдана вертелась захваченная игрой пани Софи, напротив неподвижно возвышался Майор. В зависимости от хода игры у него поднимались и опускались брови: единственное движение в напряженном кожаном лице.

Священник, пани Софи, Майор — три лица, знакомые до омерзения. В глазах Иерусалимки вместе с Богданом и еще несколькими — представители здешней элиты: если Богдану иной раз хочется сыграть в бридж, он безнадежно обречен сидеть с этими тремя, и ни с кем больше.

— Три на пиках, — объявил священник.

Богдан играл рассеянно, из чувства молчаливого противодействия хоть глазами убегал от карт. У противоположной стены стояла витрина. Раз десять на дню проходит он мимо нее — это такое же невоспринимаемое оформление коридора, как олеандры, или репродукции с картин Брожика[5] на стене. Некая постоянная экспозиция творчества здешних обитателей: смешные фигурки из цветных обрезков, набитые опилками. Зверушки с нарушенными пропорциями. Художественное произведение из сосновых шишек, из коры и лыка, отполированных камешков. Картина голубя из голубиных перьев. Происхождение некоторых творений Богдану было неизвестно: они появились в те времена, когда его еще не было в Иерусалимке. Но добрая половина продукции принадлежала одному усердному создателю: деду Магиерке. Бывали дни, когда Богдан равнодушно взирал на эти наивные свидетельства неодолимости его творческого духа, но иногда они повергали его в ужас.

— Иду, — сказала пани Софи. Тросточка, прислоненная к стулу, соскользнула на пол, будто ее сдуло этим голосом; вежливый Майор живо нагнулся за ней: покойный супруг пани Софи был полковником, то есть в чине на два ранга выше.

Богдан проиграл.

Воскресенье, когда принимают посетителей, невезучий день. Может, конечно, и везучий, но не для всех.

Пани Софи извлекла старую коробку из-под пудры, полную одногеллеровых монеток, разменяла Богдану две монеты по десять геллеров, чтобы он мог заплатить проигрыш. Ни у кого из игроков никогда не было достаточно геллеров, но картонная коробочка с надписью «Coty» служила неисчерпаемым источником этих необычных финансовых средств[6].

Богдан невольно переводил глаза с карт на желтый ящичек на стене. Музыка напоминала Вагнера, но Богдан скорее чувствовал, чем знал, что это не Вагнер. Однако мелодия поражала монументальностью.

— Вы невнимательны, ведь я опять выиграю! — сказала его соперница в игре.

— Пани Софи умножает свой капитал для поездки за рубежи, — поднял брови Майор. Софи в свой семидесятипятилетний юбилей ошеломила Иерусалимку деянием, в истории дома неслыханным: она записалась в туристическую поездку на море.

— По геллеру играя, выиграть у вас столько денег — так это мне будет сто пятьдесят лет: а ставить по десять у вас всех, вместе взятых, не хватит великодушия. Да нет, у меня совсем другой план. — Она постучала пальцем по браслету из золотых пластинок. — А Гедвике я буду посылать оттуда открытки, раз в три дня.

— Какой Гедвике? — принудил себя спросить Богдан.

— Племяннице, что ждет моей смерти, как гиена.

— Но только будьте осторожны с загаром, — авторитетно заговорил Майор, немного в нос. — Первый день не более десяти минут, и сразу же в тень. Когда мы возвращались из Владивостока через Панамский канал, солнце стояло точно в зените, и многим…

— Да ведь лето еще впереди, — загудел священник и недовольно сдвинул шапочку больше к уху: шапочка происходила от старого берета, у которого был обрезан край, и напоминала епископское solideo: хвостик, торчавший вверх, придавал священнику несколько шутовской вид.

По коридору шла молоденькая светская сестра Итка с леечкой в руке, она на минуту остановилась возле четырех игроков.

Музыка кончилась, но диктор уже не объявил ни названия, ни композитора. Богдан старался удержать в памяти главную музыкальную тему, мысленно ее мурлыкая. Теперь он намеренно избегал смотреть на лица партнеров, чтобы не сбиться.

Итка медленно отошла прочь. Священник, перестав играть, уставился на нее, наблюдая, как она на ходу покачивает бедрами. Он легонько подергивал головой, мешки его щек колыхались.

Игра началась снова. Богдан проиграл и положил карты.

— У меня есть серьезная причина прекратить игру, простите.

— Но это безответственно! — услышал он за собой голос Софи. — Taktlos![7]

— Надеюсь, это не из-за того, что ему жаль грошей. Сходите кто-нибудь за сестрой Агеей, — сказал священник. — Так хорошо шла игра, просто радость. — Он застонал, как от боли.

Богдан вошел к себе в комнату. До сих пор он насвистывал мелодию про себя — теперь он мог ее напеть. Поморщился: ах, этот поповский запах старого козла. Он резко распахнул окно, нашел листок бумаги: прежде чем выйти, предпочел зафиксировать главную музыкальную тему на нотных линейках.

В библиотеке один-единственный читатель склонялся над вчерашними газетами: ревизор Фильц. Над роялем висели, по-видимому из чувства пиетета, две картины какого-то дилетанта, писанные маслом, вероятно, память по ком-нибудь из здешних обитателей. На одной из картин была изображена Иерусалимка с искаженной перспективой, на другой — вид на замок через пруд. Замок на картине выглядел гораздо импозантней, чем на самом деле, и имел на одну башню больше. На переднем плане плавали два лебедя в ненатуральную величину: судя по этим лебедям, Богдан заключил, что автор картин уже давно покойник и что лебеди ненадолго его пережили.

Он попытался проиграть мелодию на рояле. Еще и еще раз. Немного изменил ее. А если так? Повторил несколько аккордов, записал на нотной бумаге. Снова и снова проигрывал он эти несколько тактов. Фильц в углу за газетой громко прокашлялся. Богдан играл и играл, пытаясь найти собственный мотив интродукции, но ему казалось, что нечто подобное он уже слышал. Только где? Не похоже ли это на пассаж из «Травиаты»? Он погрузился в работу. Средняя часть вполне надежна, и начало, пожалуй, сойдет: еще бы придумать коду, и получилась бы так называемая характерная композиция.

Он поднял глаза на картину замка с фальшивой башней и погибшими лебедями. Он забыл снять ногу с педали, и последний аккорд звучал нескончаемо долго… Стиснув зубы, Богдан снова и снова играл исходную тему в новой своей обработке. Читатель в углу громко зашелестел газетами.

— Послушайте, читальня для всех, а не только для вас. Ваша трескотня мешает мне читать! Если б вы еще играли что-нибудь приличное!

Богдан обернулся:

— А что, по-вашему, приличное: «Барушкин военный вальс»?

— Вы бы были счастливы, если бы сочинили в жизни что-нибудь такое!

— Можно подумать, вы знаете, что я в жизни сочинял!

— Не знаю и знать не могу, — повысил голос старый Фильц. — Никогда не слышал о таком сочинителе! Я слышал — Сметана[8], я слышал — Францлегар, но Павлус — в жизни не слыхал! — от волнения у него дергался кадык. — Такого композитора даже пожарники из Оупиц не играли! — Он шлепнул желтой ладонью по свернутой газете, тонкая шея его надувалась снизу, напоминая узкий бокал, наполняемый пенящимся пивом.

— Черт бы вас побрал! — Богдан с грохотом захлопнул крышку; в недрах рояля тоненько дрожал дисгармонический аккорд.

Уже в коридоре он расслышал стоны, доносившиеся из-за дверей своей комнаты.

Какое-то удивительное гудение и пыхтение, олений трубный рев без видимой причины. Окно, разумеется, закрыто. Богдан подошел и резко его растворил.

— Что вы все стонете, пан патер?

— Вы не поверите, как от этого легчает. — Священник с усилием надевал обувь; он сидел на постели в вязаной жилетке и шумно дышал, грязный воротничок от сутаны лежал на столе.

— А почему вы, собственно, здесь, а не где-нибудь в богадельне для священнослужителей?

Священник покрутил шапоку на голове, но она так и осталась немножко набекрень.

— Стоит ли носить дрчова в лес и утешать словом божиим других слуг божиих? Профессионалы сами пусть разбираются со своей грешной душой: если я где и нужен, то прежде всего тут.

Сестра Итка с зеленой леечкой танцующей походкой прошла через комнату. С полочки на стене свисали пышные побеги: традесканция была чем-то вроде официально утвержденной типовой зелени Иерусалимки. А резная полочка под цветочным горшком принадлежала резцу мастера на все руки Магиерки: его почетный дар пану патеру. Сестра поднялась на стул.

— Не упадите, сестричка, — сказал священник. На удивление проворно вскочив с постели, он подпер Итку сзади. Он крепко держал ее за бока, и голова его часто подергивалась. Сестра оглянулась на Богдана, — вода полилась через край, — она отвела руку патера.

— Первое условие для того, чтобы проводить религию в жизнь, — это любовь ко всему живому, — процитировал Богдан слова из недавней воскресной проповеди, когда сестрица вышла.

За дверями звучали шаги, приветствия, шумные изъявления сердечности со стороны посещающих, а по временам и растроганный плач посещаемых. Но и воскресенью приходит конец, завтра вновь начнется будний день и таких будет шесть, один за другим.

Богдан опять встал у окна; ему было почти приятно, что за спиной гремит и непроизвольно шумно вздыхает священник. Богдан глядел наверх, в небо. По небу все плыли рваные тучи, в них был далекий мир и вместе с тем предвестие весны.

Нет, не отовсюду можно приехать в Иерусалимку в дни воскресных посещений. Может, и лучше, что Магда живет на противоположной стороне земного шара: кто знает, как бы все могло обернуться. Так или иначе, ясно одно: лучше, чтобы к тебе не приехали посетители из Австралии, нежели из Праги.

Он пошел прочь от окна; молодая пара вела под ручки старушку-пансионерку в платке и мягких туфлях. В авоське компот и несколько апельсинов, на лицах — снисходительно-ласковое выражение; в их одежде был иной мир — тот, что за пределами Иерусалимки. Молодой человек украдкой бросил взгляд на запястье: возможно, у ворот их ждет машина и им предстоит выполнить обширную программу воскресной загородной поездки.

Предвечернее небо налилось закатным багрянцем. Богдан совершал большую прогулку вокруг замка. В голове все еще отзывалась утренняя мелодия. Но поскольку она прозвучала по радио, то отдавалась не в сердце, а в голове, и Богдан это чувствовал. Когда Фильца не будет в читальне, он сядет за рояль и добьет конец. А что потом? Послать на радио?.. В лучшем случае: «Оставляем у себя в целях возможного использования в дальнейшем…» Союз композиторов, кучка пражских снобов. Разве человек должен чувствовать себя ущербным, не принадлежа к их числу?

Он шел проселками, весенняя грязь лепилась к подметкам, на северных опушках рощ еще белели последние каемки снега. Он взглянул на часы: пожалуй, посетители уже убрались. Самый противный день в Иерусалимке — воскресенье. И только самые безнадежные примитивы из крыла лежачих уже с четверга начинают мечтать об «улучшенном» воскресном обеде…

Он возвращался, сделав хороший конец; за рощей уже был виден замок. У дороги стоял одинокий двухэтажный дом. Странный тихий дом, словно без жизни; Богдан никогда не видел, чтобы кто-нибудь входил туда или выходил. Ни собаки, ни кур, никаких следов хозяйства. Но по мере того, как он приближался, атмосфера покинутого человеческого жилья, угасшей жизни менялась, отступала: Богдана снова охватила паника. Он старался не смотреть в крайнее окно второго этажа, но заранее знал, что это безнадежно. Он уже различал знакомое содержимое окна, и где-то в темени шевельнулось что-то похожее на ужас. Он подошел еще ближе, и сердце его заколотилось: вещи пришли в движение. Закрутилась игрушечная карусель с фантастическими фигурками. Бумажный мальчик начал кувыркаться через невидимую трапецию. Пестрый паяц топорно поднимал согнутую в локте руку, показывая Богдану нос. Но ни лукавого лица за окном, ни руки, приводящей фигурки в движение.

Богдан оглянулся — нигде ни души, куда ни кинь взгляд. Он хотел остановиться, но вместо этого прибавил шагу: безмолвный театр, единственное движение в мертвом доме, предназначался ему. Удаляясь от этого места, он испытывал возрастающее облегчение, опять обретал способность мыслить. Адресовано ли сие диковинное действо только ему? Или каждому, кто проходит этой дорогой? Спросить бы кого-нибудь из Иерусалимки… Может, послать сюда кого-нибудь специально? А что, если посланный придет, а в окне не будет вообще ничего? Неужели рука безумца часами напряженно ждет случайного прохожего, чтобы привести в движение эту призрачную пантомиму?

Богдан остановился. А что, если вернуться и постучать громко в дверь, войти силком и раз и навсегда разрешить загадку? Только — зачем бы, собственно? Пусть останутся какие-то загадки, не следует желать разгадать их все.

Из-за поворота дороги выглянуло здание Иерусалимки.

Впрочем, так ли уж важна одна малая нераскрытая тайна, когда близится другая — конечная, неразрешимая и тягостная, день ото дня все более неотвратимая?