Мартин еще издали услышал тишину вокруг барака. Взялся за скобу — дверь не заперта. Вошел — полумрак, пахнет табаком, лошадиным пометом, пропотевшей одеждой. На койках беспорядок, свойственный мужчинам, — и ни души. Каштан в своем стойле скосил в его сторону глаз, пожевал пустыми челюстями.
В пятидесяти шагах от барака, у кострища, Мартин увидел Ондрея Чепурко. Словно сидит там старик со вчерашнего вечера, но костер погашен. Ондрей свежевал кролика.
— А где остальные?
— Учитель поехал на воскресенье домой. Остальные ушли в Орешанку. Это три часа ходу лесом, они успевают за два с половиной. А вот обратный путь занимает, случается, и двенадцать часов.
— А ты?
— Должен же кто-то дома остаться. Из-за Каштана. Было раз — ушли мы все на воскресенье, оставили Каштана одного, так дурень ведро опрокинул и полутора суток без воды пробыл. А жажда у такого мерина похлеще, чем у самого Лацо Татара. Потому как и весь он больше нашего шефа.
Старик говорил, будто хотел утешить Мартина, даже за локоть его застенчиво подержал.
— Вот увидишь, в другой раз и тебя с собой возьмут…
За сетью облаков солнце клонилось к Минчолу.
— Значит, они каждый раз оставляют тебя лошадь сторожить?
— Да мне ведь не трудно. Лошадей я сызмальства люблю. А они — меня. Ни разу так не бывало, чтоб кусачий конь меня укусил. Как служил я лесорубом в поместье, так однажды пару коней для нашего князя спас — да и для себя тоже.
— Это как же?
— Спас я их от мобилизации на фронт, еще при венгерской власти. Стянул потуже цепочки вокруг бабок, и через два дня, на комиссии, кони хромали, как старые калеки. А еще два дня прошло — заплясали, что тебе балерины. И знаешь, до каких лет дожили? Один конь — до тридцати, другой до двадцати восьми! А все оттого, что по-человечески за ними ухаживали…
Чепурко подвесил кролика за передние лапы на две скобы, вбитые в ствол ели. Кора на этом месте была содрана — видно, не один уже кролик распрощался тут со своей шкуркой.
— Завтра на обед, — ухмыльнулся Ондрей.
— Это на восьмерых-то?
Ондрей потянул его за рукав и молча, с каким-то торжеством, повел к пригорку за бараком. Замаскированная кустами, открылась дверца, а за ней — тайник: на почерневшем льду, усеянном хвоинками, лежали рядышком два кролика, заяц и окорок серны.
— Значит, у вас ружье есть? — спросил Мартин.
— Еще чего — задал бы нам жару Ткач!
Рукой, на которой не хватало двух пальцев, Чепурко показал в угол: там лежала связка тонкой проволоки.
— Не нравится мне это — силками серн ловить, — сказал Мартин.
— Нравится — не нравится… Мы тут не в прешпуркском[63] Гранд-отеле, а мясца-то хочется. Сам ты не облизывался по вечерам? Вот и нынче вкусно покушаешь. Если ребята подоспеют к ужину, Гержак зажарит зайца на чабреце и тимьяне. Когда Гержак за стряпню берется — тут у него не грех поучиться даже кухарке бановецкого священника[64]. Яна Гержака заяц на мяте, шалфее, чабреце и тимьяне — да тут облизнулся бы и сам наш пан президент Тисо.
Солнце просунуло косые полосы света сквозь кроны деревьев.
— А что, лесник Ткач давно на здешнем участке? — переменил тему Мартин.
— Откуда мне знать? Годков пять-шесть. А дом лесника стоит тут с незапамятных времен. Прежний-то, Беднаров, сгорел, после уж каменный поставили.
— Дом Беднара, скала Беднарка… Кто он был-то?
— Плохо он кончил — потому как изменил властям.
Мартин вопросительно наклонил голову.
— Разбойники тут в лесах когда-то хозяйничали; на дорогах в долине возы останавливали, а только награбленные серебряные монеты тоже бедным раздавали, точно как Яношик: мстили венгерским господам за то, что притесняют они словацкий люд. Вот раз остановили они коляску какого-то графа, тот выхватил пистолет, да в перестрелке и сам погиб, и кучер тоже. Лошади понесли, поймали их уже где-то у Поланского имения, а в коляске-то мертвый граф. Ну, это уже показалось жупану[65] чересчур: послал он на Рагулю целую роту солдат, перебить всех разбойников поголовно. А в ту пору Беднар уже их руку держал.
— Господский-то лесник — и держал руку разбойников?
— Ну да. Была у него красавица дочка, дороже для него всего на свете. И как-то, пока он верно служил господам на охоте, надругался над ней молодой граф со своими пьяными приятелями, так что она умом тронулась, да вскоре богу душу и отдала. Вот и Пошел старый Беднар в разбойники, может, подвернется случай отомстить. Только кто-то донес на него, и подступили к нему жандармы: носишь ты-де подлым разбойникам горелку, мы все знаем! Давай-ка, мешок на спину, и марш — на сей раз принесешь им еще и закуску! Это, чтоб тебе понятно было, Мартин, хотели, значит, жандармы намекнуть, мол, угостят они разбойников свинцовыми галушками. И не думай, говорят ему жандармы, не воображай, что будешь водить нас за нос по горам: если через три часа не увидим мы бандитское логово, отправишься на виселицу! А приведешь к ним — обещает тебе пан князь, несмотря на измену твою, сохранить тебе из милости жизнь.
Пошел Беднар-бачи. Шел по долине Рагульки, все вдоль речки, потом вверх по склону, по просеке — место это называют «Ветряная» — и дальше, выше, где-то по тем местам, где мы с тобой сейчас. Только не было тогда здесь ни широкой дороги, ни этого сруба, что я сработал. Все дальше вел Беднар тех, кто нес смерть, к вершине, тем лесом, где теперь страшный бурелом. Все дальше, все выше к утесам, к вершине Рагули. Там Беднар вдруг рванулся в сторону, да и прыгнул с той скалы в сто метров высотой. Сам понимаешь, разбойников тогда вовсе и не было на Рагуле — ушли на другую сторону Минчола…
Единственным неизуродованным пальцем правой руки — большим — дед Ондрей набил фарфоровую трубочку, потом показал ею куда-то в лес, даже поправился немного точности ради. Как будто не закрывал тот лес скалы у вершины Рагули.
— С той поры и зовется та скала Беднаркой. И будет так зваться веки вечные.
Воскресенье… Что делать с остатком свободного дня в лесной глуши, в этом, как выразилась Юлика, медвежьем углу?
Мартин пошел в направлении, какое наметил Ондрей Чепурко своей трубочкой.
В том месте, куда дотянули дорогу, торчал, перекосившись, трактор: редкость на стройке с восемью рабочими. Но лес — великая ценность: немцы дали машину лесной конторе после того, как этот тягач послужил им в войне с Польшей. Трактор вонял маслом и мазутом — чужеродное чудовище, нарушающее гармонию пустынного уголка природы.
Все больше попадалось погибших деревьев. Удивительная прихоть урагана: в густой чаще тридцатиметровых елей вдруг — одна переломлена посередине, как спичка. Вывороченные стволы с огромной земляной нашлепкой на корнях. Стволы, согнутые у верхушки или у самого комля, давно выплакавшие беззвучные смолистые слезы…
Тропинка терялась в хаосе поваленного леса. Мартин перелезал через поверженные деревья, продирался сквозь переплетение ветвей. И вот впереди блеснули белые скалы под вершиной Рагули — их уже нечему стало закрывать: на целый километр впереди полег мертвый лес. Одиночные сосны, вознесшие к небу пышные кроны, только подчеркивали его поражение. Лесной запах был здесь сильнее, чем запах живого леса, густой, резкий — так пахнут кладбища…
Медный диск солнца медленно катился по склону Минчола, все время точно по склону, казалось, он никогда не закатится. Мартин сел на поваленное дерево. Между колоннами скал зияли черные жерла почти неприступных пещер. Которая из них — Беднарова скала? Она одна представлялась Мартину нужной: для него она была единственной.
Что-то зашуршало в прошлогодних листьях. На краю торфянистой лужи Мартин разглядел ужа. Уж неподвижно лежал на крошечном пляжике из гумуса, приподняв плоскую головку. Поверхность лужи молниеносно взрябилась — на ее противоположной стороне раздался тоненький предсмертный писк землеройки. Борьба была недолгой. Челюсти ужа раздвинулись неправдоподобно — казалось, его давит рвота судорожными толчками… Но то был всего лишь маленький эпизод в жизни природы, где равно есть место и любовной игре, и насилию; только насилие в природе вызывается чистыми побуждениями; до жестокости его возвел царь творения.
Солнце наконец прожгло лесистый гребень: теперь от него остался только кроваво-красный серпик, убывающий с поразительной быстротой. Мартин все сидел, сгорбившись, на сломанном стволе. Тишина врывалась ему в уши — и будто в самое сердце, глухая тишина; словно даже птицы избегали этого кладбища, напоенного бесполезным запахом смолы и тления.
Беднарова скала мягко белела вдали, она безмолвно высилась там от века. Мартин долго смотрел на нее, упорно, не моргая; такая у него была игра в детстве. В глазах начали мелькать искорки — и теперь он ждал, что они, как в детстве, перенесут его в какой-то нереальный мир. И верно: сквозь концентрические темные круги он увидел, как сорвалось с Беднарки человеческое тело… Оно падало медленно, ударилось о выступ скалы, отскочило дугой, набрало скорость. Вот. Конец. Мертвый уже не подлежит ни закону, ни беззаконию. Хорошая возможность сказать свое последнее слово любой превосходящей силе…
Когда Мартин вернулся, все были уже дома. Пахли они дымом, но не тем, который поднимается от горящих дров; в их запавших глазах засела усталость после бессонной ночи. С оттенком угрызения совести они спросили Мартина, где он был.
— Так, побродил по окрестностям. До самых пещер под Рагулей дошел. Жалко, фонаря не прихватил.
Лацо Татар резким движением сдвинул со лба шляпу.
— Что ты там делал?
Заметив, как удивило Мартина его поведение, он вернул шляпу на прежнее место.
— А что делать в пещерах? Когда я был мальчишкой, мы часто лазили во всякие дыры. Даже по веревке спускались. Один раз залезли в пещеру, а начался ливень. Вода потоком хлынула через вход, да с такой силой, будто из пожарной кишки. Несколько часов тряслись мы там от страха и холода, мокрые насквозь, пока вода не пошла на убыль; могло затопить, как мышей.
Лацо с беспокойством обвел глазами товарищей: те смотрели как-то рассеянно, только Гержак упорно следил за усилиями жука, перебирающегося через дорогу.
— Где Учитель? — спросил Мартин, когда молчание затянулось.
— Он, когда домой уезжает, возвращается в понедельник утром.
— Так что же, Гержак, есть у тебя мята и тимьян для кролика? Развести огонь-то? — заговорил Ондрей.
— А ну тебя с твоей стряпней, — Гержак, зевнув во весь рот, отпихнул ногой пустую консервную банку, та отлетела к кострищу. — Черт вас не возьмет, коли порубаете хлеба с салом. Тем более мы пиво принесли.