Выйдя на опушку, Мартин остановился. Дом лесника стоял тихий, словно вымерший. Будка Казана казалась пустой.

Скрипнула дверь, из сеней донеслась перебранка двух голосов. Потом, ковыляя, вышла из дому мать Ткача с узлом в руке, под мышкой — деревянный валек, пест. Она еще крикнула что-то в дверь и захлопнула ее за собой. Побрела за дом к речке, туда, где, выше по течению, была глубокая заводь.

Клочком травы Мартин вытер запылившиеся ботинки и неторопливо двинулся к дому, за спиной старухи.

Юлика широко открыла глаза, удивленно подняла руку к горлу. Обеспокоенно оглянулась в сторону речки — старуха на берегу развязывала узел.

— Как?.. Вы?.. Но разве Штево не приходил к вам?

— К сожалению, приходил.

— Почему — к сожалению?

— Потому что лишил меня повода прийти сюда.

— А вы все-таки пришли.

— У меня есть другой повод.

Юлика поколебалась.

— Входите же… Ничего, если мы в кухне посидим?

— Отчего же? А то еще опять раскритикую картины…

Через раскрытую дверь он увидел на стене комнаты новое полотно: святой Алоисий с белоснежной лилией в руке, лицом похожий на Ткача. Юлика не расслышала последних слов Мартина — она тревожно глядела в окна. У заводи мелькал валек в руках старухи.

— Будто нельзя было оставить до понедельника эту мелочь — нет, непременно в воскресенье понадобилось стирать… И знает ведь, что я бы завтра… — Лицо Юлики все еще было красно после ссоры. — Ах, да что это я вам говорю-то, простите…

Она села так, чтоб видеть в окно и берег речки, и дорожку из леса.

В наступившей тишине громко тикал на столе будильник.

— Ваш муж в лесу?

— А может, в трактире.

— С собакой-то?

— Он иногда берет с собой Казана. Никогда не знаешь, куда он на самом деле отправился.

Юлика зажгла спиртовку, набрала воды из ведра. На стене у окна висела мандолина с двумя лентами. Стекло тихонько задребезжало — над лесом пролетел самолет. Юлика села, проводила его взглядом, пока он не скрылся за горой. Осталась после него сиротливая тишина.

— А муж у вас жутко ревнивый, правда?

Юлика не ответила.

— А, собственно, что вам Альжбета…

— О вашей семейной жизни — ничего.

На берегу росла кучка разноцветного белья. Из леса донесся резкий птичий крик: сойка извещала о какой-то опасности.

— Почему вы в воскресенье не ездите в город? — спросила Юлика.

— А что там хорошего?

— Ну, там есть кино, и вообще… Мне бы ваши возможности — все время ездила бы. В мире ведь столько интересного… А мужчины могут почти все, что задумают…

— Например?

— Например, хотелось бы мне увидеть огромный орган. В одном польском городе есть огромный орган, я читала. И когда на нем играют, апостолы выходят к тайной вечере, ангелы поднимают иерихонские трубы и ясно так трубят, а под конец Иисус Христос возносится на небо. И со всех сторон — разноцветные огни, и орган играет… Вот это я хотела бы увидеть. Чашечку кофе? Или чаю?

— Чаю.

— А в Индии есть такой храм, с башнями на каждом углу, его построил царь из великой любви к жене. Четыре башни до неба, такая великая любовь… Или сесть в самолет, пролететь над нашим краем, увидеть под собой Минчол, и Рагулю, и наш дом, и лететь, лететь — туда, где стоит тот храм, полный драгоценностей, построенный из великой любви к женщине…

Юлика встала, убрала мужнин носок, натянутый на штопальный гриб.

Будильник громко тикал в тишине, казалось, навечно застоявшейся в этом уединенном жилище. Руки Юлики, сложенные на коленях, выразили беспокойство.

— Можно вас спросить?

Мартин насторожился.

— Вам ведь пришлось уехать из Братиславы?

— Оказывается, ребята на Рагуле трепачи… Это они вам сказали?

— Это и Штево мог принести из лесной конторы. Что же вы такого натворили?

— Неважно, — Мартин нахмурился. — А ваш муж… кроме живописи… еще и на мандолине играет?

— Потому что странно это, когда чиновник вдруг идет работать в лес, — упрямо продолжала свою мысль Юлика. — Нет, Штево не играет, — спохватилась она.

— Время странное, и многое странно, — сказал Мартин.

Вода закипела, Юлика залила заварку, плеснула в чай рому. На стул, с которого она встала, вспрыгнула кошка. Мартин протянул к ней руку, кошка фыркнула, цапнула его лапкой.

— Странно, — сказала Юлика, ставя перед ним чашку. — Наша Бетка со всеми ласкова…

— Видно, чует подозрительного человека.

Юлика попыталась улыбнуться — улыбка не получилась.

— Кто же у вас играет на мандолине?

— Зачем вам знать. Вас сюда прислали?

— Никто меня никуда не присылал. Я сам приехал.

— А Альжбету оставили в Праге, хотя там и немцы…

— Зачем вы снова о ней, — сказал он бесцветным голосом.

Она пододвинула к нему блюдечко с сахаром.

— Мне кажется, вы ее обидели.

— С какой стати?

— Не знаю. Мужчинам верить нельзя. Притворяются — и выходит один обман.

— Вы обманулись в своем муже?

— Почему? — быстро возразила она; спиртовка еще горела, Юлика подошла, погасила. — Ведь Штево… вот он картины пишет, он всегда был не такой, как другие. Например — вдруг неожиданно возвращается с обхода, только чтоб повидать меня, на минутку. И опять уходит. И ни разу не забыл, когда мои именины. Кто другой помнил бы? И к рождеству мне на платье купил, и… и подарил мне стихи. — Она слегка покраснела.

— Какие стихи?

— Это давно, мы еще не были женаты. Подождите, — без всякой логики закончила она и пошла в комнату.

Вернулась с потрепанной книжкой.

«Жена лесника»[59]. Мартин подавил усмешку, стал читать со случайно открытой страницы.

— Я почти все наизусть знаю, — сказала Юлика, когда он отложил поэму.

Кошка на полу мяукнула, выгнула спину дугой.

— И вы вообразили, будто я, как распутный Артуш Виллани, явился разрушить вашу счастливую любовь?

— Как вы можете… такие слова! Я замужем, к чему мне… А это, — она показала в окно, — мать Штево. Не понимаю, почему вы улыбаетесь. Зачем вы, собственно, пришли-то?

Мартин отпил остывающего чая.

— Сам не знаю. Быть может, люди — как камертон, настроены на определенную частоту волн. Встретишься с иным человеком — и он начинает резонировать, потому что у него та же частота, что и у вас. Пускай даже у него совсем другие заботы и интересы. Не может человек быть вечно один, вечно глух. Не звучать никогда…

— Вас там, на Рагуле, человек восемь, или сколько…

— У них другие частоты. Хотя они и славные ребята.

Старая Ткачиха на берегу выпрямилась, положила руку на одеревеневшую поясницу. Юлика смотрела на нее и не видела.

— У меня — муж, и он меня любит, — сказала она, как бы отражая натиск.

— И вы с ним страшно одиноки. И чтоб не быть такой одинокой и глухой, вы иногда играете на мандолине.

Юлика встала, порозовев; унесла пустую чашку, со звоном уронила блюдце в таз для мытья посуды.

— Как вы могли пойти за него?

— Я думаю, это мое дело, — резко парировала она. — Он подарил мне стихи… Один его приятель отговаривал меня. А я все-таки за него пошла! Назло!

— Так я и думал.

— Господи, что вы за человек! — Руки ее замерли. — И что это я всякий раз говорю то, чего не хотела…

— Тогда он еще не пил?

Лицо Юлики выразило смятение.

— Скажите — это Альжбета его оговорила?..

— Ни единым словом.

— Откуда же вы знаете…

— Это видно по его глазам. И есть в нем неуверенность. Во всех — какая-то неуверенность… Пьют-то ведь еще и потому, что хотят испытать чувство уверенности: а оттого, что пьют, рождается новая неуверенность. Пьяницы живут в порочном кругу…

Юлика не знала, как ей отнестись к такому гостю. Он пристально наблюдал ее.

— А то, бывает, вдруг сорвется в город и привезет мне, скажем, красивую кашемировую шаль. Мне, понимаете, не матери.

— Понимаю.

— Что вы так на меня смотрите?

— Я бы сказал — вы как Аранка, только наоборот. Будто вы ее негатив.

— Да не называйте вы ее Аранкой, мне неприятно.

— Альжбета для меня — слишком возвышенно. Это имя королев или святых[60]. А она была далеко не святая. Перед кем это заносились ваши родители, что дали ей такое имя? Перед соседями?

— Опять вы хотите ссориться. Что за самоуверенность… И нечего усмехаться! Может, вы и впрямь как тот Артуш Виллани:

Юлика оборвала: старуха складывала выполосканное белье.

— Ваш муж пошел в Глинковскую гарду по убеждению?

Лоб Юлики прорезала морщинка.

— Нынче почти все — глинковцы… А теперь, право, пора вам уходить, — торопливо проговорила она. — А то мать насплетничает Штево… Выходите задами, вниз по речке, потом обратно по дороге. Если случайно встретите его, — как будто вы тут не были. Так лучше. Прощайте.

На дороге к Рагуле на Мартина выскочил Казан. За деревьями свистнули — из лесу вышел Ткач.

— Откуда путь держим? — Лесник заговорил беспечным тоном, но в глазах его было подозрение.

— Из города, — сказал Мартин.

Вытащив пачку сигарет, он предложил леснику.

— Хорошо позабавились?

— Ну, девчонки, сами понимаете… И кино там, и вообще…

Казан кружил вокруг них, сдержанно взлаивал на Мартина.

— Куш, Казан! — прикрикнул на собаку Ткач. — Что же это вы — из города, да кружным путем?

— В автобусе задремал. Проехал поворот к лесной конторе, — ответил Мартин, а в глазах его гнездилась насмешка.

Они даже сигареты не выкурили до конца, — разговаривать было не о чем. Лесник два раза оглянулся, уходя, но Мартин удалялся размеренным шагом. Белка перебежала ему дорогу, он не обратил внимания.

— Я этого новенького встретил, Мартина, — сказал Ткач, повесив в сенях ружье на вешалку из рогов серны.

— А ты говорил — в пивную пойдешь, — отозвалась Юлика.

— Я тебе кофейку вскипячу, с дороги-то, — высунулась из кухни старуха.

— Что ему тут было надо? — Ткач ногой подвинул к ларю в сенях скамеечку для снимания обуви, зацепился носком за низ ларя, чтоб легче стянуть промокшие сапоги.

— Уж не сказал ли он, что у нас был? — насторожилась Юлика.

— Сказал — из города идет. — Ткач заглянул в кухню, понюхал, обежал взглядом стол, посуду в тазу. — Значит, никто не заходил по дороге?

— Не нравится мне этот человек, — сказала старуха, бросая в кружку три куска сахару. — Если перед ним картинки со стены падают — что-то тут неладно. Не для того ты картинки рисуешь, чтоб они падали со стенки, когда на них чужой глянет.

— Значит, все-таки был он тут! — Ткач с торжествующим видом прислонился к притолоке и, не спуская с жены прищуренных глаз, не глядя, сунул ноги в домашние туфли, которые принесла Юлика.

— Как же не был! — удивилась старая. — Сам ведь знаешь, когда еще та гроза была! Когда перед ним портрет странника свалился!

Ткач, не удовлетворившись этим, прошел в комнату, недоверчиво откинул скатерть, прикрывавшую мольберт.

— Ручонки-то, как у принцессы! — произнес он в пространство. — Ему такое же место на Рагуле, как барменше в угольных копях!

— Он чиновником был, — бросила Юлика из сеней.

— Чиновник: нешто это гарантия? Вон доктор Карпати тоже был чиновник. Директор, шишка — а теперь за решеткой сидит. Я тоже чиновник: мало ли у меня разных бумаг? Однако, чтоб быть порядочным чиновником, нужно иметь не только тут, — Ткач шлепнул себя по лбу, — но и тут! — И он поднес к Юлике свой красный кулачище.

Приковыляла старуха с кружкой. Кофе был только с огня, но Ткач залпом выпил половину.

— А теперь — тихо!

Он наклонил свою большую, грубо сработанную голову, погрузился в созерцание начатой картины: человек, похожий на него самого, одолевает в схватке огромного волка, вставшего на дыбы.

— Абсолютная тишина! Посуду не мыть! Маменька, сидите себе в кухне, сложив руки. Вам работать незачем, на то есть Юлика. Юлика, модранского![62]

По комнате распространился густой запах скипидара. Юлика принесла бутылку.

— Я сказал — модранского. В большой бутыли, в погребе.

— Пойди найди ее в темноте. Опять ты куда-то фонарик задевал.

Ткач снял со стены керосиновую лампу, зажег, подал Юлике.

Он подступал к мольберту и отступал от него, водил кистью в воздухе, не касаясь холста — примеривался.

— В конце концов должен Бородач провести к нам электричество! — проговорил он громко и сердито, хотя в комнате никого не было. — И радио, связь с миром. Живешь тут как на забытом посту… Как скот бессловесный! Немцы в Голландии побеждают, вон уже за Бельгию взялись, а мы тут почти ничего и не знаем!

— И что из всего этого выйдет? — Юлика сложила руки на животе — она услышала монолог мужа, возвращаясь из погреба.

Ткач залпом допил кофе.

— Почему только полбутылки? Черт подери, ведь бутыль-то полная!

— Полбутылки ты еще утром выпил.

— Ну, теперь чтоб тихо! Требую полной тишины!

Он собственноручно запер дверь за Юликой; завел граммофон на столике.

захрипела, подрагивая, пластинка, собака во дворе залилась лаем.

— Электричество и телефон! — проговорил Ткач очень громко, чтобы заглушить и граммофон, и лай. — Черт возьми, может ведь поступить ко мне срочное сообщение!

Проклятый этот Мартин с его насмешливым взглядом…

Казан не был поклонником музыки, он лаял страдальчески, не переставая. Ткач отошел от мольберта, запрокинул голову — затылок побагровел. Пренебрегая стопкой, он потянул модранское прямо из горлышка.

— Куш, Казан! — взревел Ткач и отшвырнул кисть.

Как этот тип пожимал руку Юлике! Так долго руки не жмут…

— Юлика!

Она появилась в дверях, черная коса уложена вокруг головы. Ткач за руку повел ее в угол, она не понимала. Заставил сесть на застеленную кровать, снял с нее туфли. Какая узенькая нога, хоть принцессе впору… Ухватив ее за ступни, поднял, ей ноги на постель.

— Не дури, у меня тесто перестоится…

— Жена ты мне или нет!

— Образумься, ведь маменька…

— А мне плевать. — Он развязал ей фартук, начал расстегивать блузку.

— Неужели не можешь…

— Воскресенье у нас или что?

Он перевернул пластинку на граммофоне. Дикими глазами глянул на картину: охотник в зеленом полон сил, победитель — над природой, над всеми, над целым миром…

рыдала, подрагивая, пластинка.

— Не знаешь ты, что такое искусство, не понимаешь, что оно дает человеку — и чего от него требует…

надсаживался опереточный певец с романтической дрожью в голосе. Старуха в кухне гремела посудой, из ее неподвижного глаза то и дело выкатывалась слеза.

По долине бежала-шумела горная речка, тащила за собой влажную дымку первого предвечернего холодка.