Инженер Бородач вошел в комнату, коротко обнял Иоланку за плечи:

— До свиданья, милая. До вечера.

Иоланка выщипывала пинцетом брови перед высоким трюмо.

— Куда ты?

— На Рагулю.

— А я думала — в Братиславу.

— Со штативом и нивелиром-то? Это платье тебе к лицу, Иоланка.

— Чего-то мне хочется. А чего — не пойму.

Инженер, не зная, что на это сказать, выглянул в окно. Оно все было заполнено одним цветом: слитным зеленым цветом леса.

— Хочешь, поедем со мной?

— Господи, куда? На Рагулю?

Он промолчал.

— А я поняла, чего мне хочется: малюсенький такой бутербродик с маслом и черной икоркой. И один-единственный бокальчик шампанского.

— Не съездить ли нам в субботу в Братиславу?

— Прекрасно. В воскресенье с утра наведем красоту и отправимся в «Карлтон» кофе пить, словно какой-нибудь дяденька из Середа, приехавший покутить в, столицу… И потом четыреста километров трястись обратно… чтоб к семи утра на работу… В лес.

— Нелегко тебе, милая, — вздохнул Бородач. — Да и мне тоже. Но я не виноват, так уж получилось.

— Я ведь тебя не упрекаю. Просто сказала, что хочется чего-то… Могу же я чего-то хотеть. Точно так же, как и не хотеть. Скажем, вечно слушать визг циркулярной пилы. Или, когда пила не орет, слушать эту тишину. И видеть Адольфека. На каждом шагу попадается мне Адольфек.

— Он не виноват, что любит тебя.

— И я не виновата, что меня все раздражает!

— Не так громко, милая. Нынче ведь не знаешь, кто может… — Он кивнул головой в ту сторону, откуда, через коридор, из конторы доносился треск арифмометра. — В конце мая отвезу тебя к маме. Поживешь в Братиславе недельки две. А на сегодня даю тебе совет: посмотри-ка в зеркало, как тебе идет это платье! Какая у тебя в нем фигура!

— Фигура у меня и без платья.

— Нет, право, оно превосходно.

— Благодарю. Только скажи еще, кого мне им ослеплять? Адольфека?

— Ты нравишься не ему одному, но, например, еще и мне. Ну, пока, дорогая. Постараюсь вернуться пораньше.

Лес у подножья Рагули полнился пронзительным, захлебывающимся ревом гусеничного трактора. Стальной трос натянулся, как струна. Пень сопротивлялся, трактор вздыбливался — ржущий жеребец на короткой узде. Блеснул на солнце топор. Гержак перерубил корень, который считал главным препятствием: недавно его чуть не убило концом лопнувшего троса. Наконец, после повторных попыток, пень сдался: с треском выворотился вместе с корнями, на которых налипла гигантская лепешка земли. Поднялась желтая пыль, позолотив воздух. Хацар оттащил в сторону поверженного противника, словно быка с арены. Завеса пыли постепенно опустилась. Хацар, чья шапчонка с дырочками напоминала божью коровку, слез с трактора и мелом вывел на раме очередную черточку. Потом уселся рядом с Гержаком на поваленное дерево и закурил вполне заслуженную сигарету. Успокоившийся мотор звонко отбивал холостые обороты.

В трехстах шагах ниже Мартин с Матеем Киссом кидали щебень в две вагонетки. Когда вагонетки наполнятся, сверху придет Ондрей с Каштаном на поводу. Каштан потащит вагонетки по извилистой узкоколейке на расчищенную площадку, там Ондрей опрокинет их и разровняет щебень.

Мартин вилами бросал и бросал щебень, а кучи все не убывало. Меж деревьев залегло безветрие. Лес окутывала дымка — в полосах солнечного света видно было, как под воздействием тепла поднимаются испарения от мхов, пропитанных влагой недавно стаявшего снега. Вилы казались стопудовыми, деревья будто и тени никакой не давали.

— Весна — паршивое время для работы, — сказал Матей Кисс.

Он проводил взглядом Мартина, который пошел в сторону барака: зачерпнув под елкой горсть последнего снега, Мартин приложил его к лицу, потом к затылку и скрылся в будочке. («Мы ребята культурные», — сказал Гержак, когда они тут устраивались: Ондрей выпилил в двери нужника отверстие в форме сердечка, вероятно, по той причине, что, сам того не сознавая, всякую работу делал с любовью.)

Возвращаясь к месту работы, Мартин увидел, как Матей споро орудует вилами…

Снизу, из леса, донеслось знакомое тарахтенье малолитражки. Подошел Ондрей с вагой в руке, ведя на поводу Каштана.

— Бородач! — Ондрей повернулся ухом в сторону долины, повесил вагу на борт вагонетки.

Шум мотора усилился, потом заглох — машина завернула за склон на витке горной дороги.

— Ты зачем мою вагонетку нагружал? — спросил Кисса Мартин, когда Ондрей с Каштаном отошли.

— Ничего, — нахмурился тот; наступило молчание, тягостное для обоих. — Я когда сюда пришел, то первую неделю ходил, словно мне хребет перебили. Потом-то привыкаешь.

— Откуда ты сам-то?

Кисс, вроде нечаянно, встал на кучу щебня и сразу как бы вырос.

— Карусель я держал. И качели — одни для взрослых и, поменьше, для детишек. Качели первый сорт, можно было велеоборот делать, если как следует раскачаться.

— В городе, где я на автобус садился, была ярмарка с каруселью, — вставил Мартин.

— А тут явились — плати, говорят, налоги. При республике старосты тоже на лапу требовали. Были деньги — платил, а то, бывало, кончится день, хлестнешь кобылу — и айда в другое место. А теперь? Навели свой, христианский, порядок, все мы нынче родня, стало быть, плати в нашу казну, а нет — значит, ты подозрительный, к Чехии тянешь, отдавай лицензию! А фигу с маком не хочешь, рясоносный пан вождь нации?![56]

Малолитражная «татра» с перегревшимся мотором из последних сил карабкалась в гору. Адольфек сидел рядом с инженером и, счастливый, скалил зубы, высовывал из окошка маленькую, как бы сплющенную с боков голову. Внизу, очень далеко, в самом конце долины, там, откуда они выехали, ярким пятном мелькнули красные крыши лесопилки и лесной конторы. Адольфек радостно показал в ту сторону, протянув руку перед самыми глазами инженера.

— Сиди смирно, а то врежемся, — сказал Бородач.

Выползли из-за последнего поворота; «татра» тащила за собой синее облако из глушителя. Татаровцы двинулись навстречу, Адольфек замахал им из окошка.

— Опять нам грузовик пива не привез, шеф! — сказал Лацо Татар инженеру, когда тот выбрался из машины. — Будто мы и впрямь на забытом посту…

— У тебя-то как — обошлось? — с оттенком беспокойства спросил инженер.

Лацо поднял было руку положить на плечо Бородачу, но только дернул его за рукав и подмигнул:

— Порядок, шеф. Не думаете же вы всерьез, что я стану делать на плацу «напра-во!» да есть глазами начальство!

— Ну и слава богу — только этого нам не хватало. — Инженер вздохнул с облегчением и откинул заднее сиденье «татры»: в багажнике стоял ящик пива.

— Этого нам не хватало, — озабоченно повторил Адольфек.

Обрадованные Чепурко с Киссом вытащили ящик, понесли прочь.

— Обалдел?! — крикнул Кисс Ондрею и повернул старика к бараку. — Тащить пиво в наш ледник — это при начальстве-то?!

Адольфек накинул на плечо лямку ящичка с измерительными приборами, на другое плечо взбросил вешку и нивелировочную рейку. Возбуждение встречи улеглось, татаровцы вернулись к работе.

Где-то наверху прерывисто рычал трактор, в несколько наездов выдирая пни. Ондрей ходил с Каштаном, временами из-под копыт лошади выбивалась искра. Опорожнив вагонетку, Кисс усаживался на конец деревянного рычага между рамой и колесом и скатывался вниз по рельсам с такой бешеной скоростью, что у Мартина всякий раз замирало сердце — успеет ли затормозить?

Лацо с Учителем и Габором срывали косогор, сужавший дорогу. Временами Лацо, всадив кирку в землю, трогал нагрудный карман: тут он, прощупывается под потертым вельветом, чудесный карандашик…

Солнце за деревьями коснулось вершины Минчола.

— Почему мы возим щебень в гору? Неужели нельзя доставить его туда разом, на грузовике? — спросил Мартин; над дорогой поднимался горьковатый запах лошадиного пота и свежих лошадиных яблок.

— Земля слишком размокла. Пусти по ней груженый грузовик — все к черту разворотит.

— Перекур! — заорал вдруг Лацо во всю глотку.

Ребята сходились к бараку. Лацо помахал рукой Хацару с Ондреем, чтоб прибавили шагу, — ему казалось, они еле бредут. Да ведь они ничего еще не знают! Откуда им знать?

— Ну, карандаш, и что? Красотка, факт, хороша.

Лацо наклонил карандаш — глаза его горели, как звезды на августовском небе.

— Христе боже! — прошептал Кисс точно так же, как и сам Лацо тогда, в станционном буфете.

— Дай-ка! А теперь, сучка, совсем голая!

Ребята вырывали карандаш друг у друга. Габор уронил его.

— Что делаешь, язви тя! — крикнул Лацо. — Тебе только дай что-нибудь в лапы… Теперь она, ну-ка, перестанет раздеваться!

Но голливудская красотка по-прежнему по первому требованию спускала купальник.

— Ух ты! — Хацар, в завистливом восхищении, опустил руки; уши у него пылали, но это могло быть просто отражением красной шапчонки.

— Стоп! — энергично заявил Лацо. — Нечего — над дорогой, у всех у вас руки-крюки…

Он увлек ребят под деревья, где под ногами был мягкий, как губка, мох. И стал в двух шагах, наслаждаясь их волнением.

— Это еще не все! — сказал он, когда бригада налюбовалась чудесным карандашом.

Из сумки, с которой ездил в город, Лацо вынул новенький фотоаппарат. В первую минуту все лишились дара речи.

— Тебя только пусти! — протянул Габор, и в этих словах содержалась изрядная доля восхищения.

Черный ящичек переходил из рук в руки; это был дешевый аппарат с примитивной оптикой.

— Не хватайте руками линзу! — предостерег Лацо.

— Сфотографируй нас! — попросил Кисс. — Пускай память останется. Память о Рагуле, елки-палки!

— Ладно, сфотографирую, — Лацо прямо-таки смаковал это волнующее слово. — Сделаю снимок не хуже, чем в ателье. Сможешь послать своей старухе, Учитель, пускай видит, в какую ты приличную компанию попал. А ты, — обернулся он к Гержаку, — дочке в Герлахов пошлешь. Чтоб знала — не сгинул ее папенька! К бараку! — повелительно крикнул он.

— Правильно, Лацо, — одобрил его старый Ондрей; он держался рядом с Лацо, с владельцем фотоаппарата. — Пускай на картинке и жилье наше будет видно…

Барак был гордостью Ондрея Чепурко: когда его рубили, все по молчаливому соглашению подчинились старику. А он вывел сруб без колебаний, без единого чертежа, чуть ли даже не без метра, руководясь скорее инстинктом лесного человека, чем разумом. Только несущие балки да фанеру прислал им Бородач с лесопилки, чтоб сэкономить время.

Все выстроились перед бараком, легонько толкаясь из опасения, что не выйдут на фотографии.

— Ну вот, теперь барак загородили, — сказал Лацо. — Станьте на колени.

— Будем вроде паломников к деве Марии Подолинской, — с оттенком снисходительности усмехнулся Учитель.

Мартин весело кивнул — все происходящее отлично его забавляло.

— Двое лягте спереди, тогда не видно будет, что остальные на коленках стоят, — распорядился Лацо.

Хацар в своей красной шапчонке и Габор Браконьер с готовностью растянулись на земле, головами друг к другу. Наконец Лацо поймал в объектив всех: ни дать ни взять, лесные гномы! Зато хорошо виден сруб.

— Постойте. — Лацо положил аппарат на пенек. — Не горит ведь…

Он отыскал кусок коры, попытался написать на нем что-то чудесным своим карандашом, но понял, что такую, надпись на снимке не разглядишь.

Кто-то услужливо притащил кусок мела, И Лацо вывел на коре печатными буквами: «Бригада Татара». Кору воткнули в мох между головами Хацара и Габора.

— Смотри, линза лопнет! — брякнул среди напряженной тишины Кисс.

Посмеялись. Вдруг Ондрей встал, чем-то взволнованный.

— На колени, елки зеленые! Теперь ты без головы! — крикнул Лацо.

Старик, не слушая, в волнении шевелил тонкими губами и наконец изрек:

— Да ведь… Ведь бригада-то Татара, а Татара с нами и не будет!

— Верно, — не поднимаясь с колен, сказал Мартин. — Пускай Лацо идет на мое место, а я вас щелкну.

— Тогда не будет тебя, — озабоченно возразил Хацар. — Длачего[57] же без тебя, ты ведь тоже наш!

— Ладно, не гавкайте, — сказал Лацо; подойдя к группе, он под надписью на ковре вывел мелом цифру «8».

На него смотрели с восхищением: Лацо всегда умел найти выход из любого, пускай самого сложного положения — прирожденный вожак!

— Как Бородач вернется, попрошу его щелкнуть, вот и будем все.

В конце концов снимок был сделан. Ребята поднимались — брюки на коленях промокли, — ухмылялись освобожденно. После пережитого напряжения всем пришла охота поболтать.

— А теперь сними нас у машины! — раскуражился старый Чепурко.

Он в жизни не ездил в легковом автомобиле. Всего лишь несколько раз на грузовике, да и то в кузове, не в кабине.

Сверху, по трассе строящейся дороги, поспешал за новыми колышками для обмеров Адольфек.

— К машине! — обрадовался Габор Браконьер.

Все облепили малолитражку, чей кузов был испещрен пятнами красной грунтовки. Долговязый Ондрей торжественно выпрямился, руку, на которой не хватало пальцев, положил на крышу «татры».

— А я вроде за рулем! — осенило Кисса, и он полез на шоферское сиденье.

При виде такой наглости Адольфек даже остановился в гневном недоумении.

— Это наша машина! — заикаясь, крикнул он.

— Да мы осторожно… А то на чем будешь возить на свидания мадам Бородачову? — сказал Кисс и попробовал крутануть руль.

— Стоп, — произнес Лацо Татар таким чужим тоном, что все удивленно оглянулись на него. — Насмехаться над Адольфеком не позволю!

Он подошел к Адольфеку и подвел его к капоту машины:

— Стой тут и не шевелись, сниму тебя вместе со всеми!

— Слепые прозрели, хромые пошли, и бедным возвещено Евангелие! — радостно воскликнул Адольфек.

Фотографировались долго, уж и сосчитать не могли, сколько сделали снимков. Как бы не нащелкать впустую, может, пленка-то уже кончилась! Лацо спрятал пленку в коробочку, от греха подальше.

Закончив свои дела, Бородач посидел со всеми у костра. Хацар начал поглядывать на Габора голодными глазами — того и гляди, попросит принести с ледника кус дичинки. Но Габор, зная аппетиты тракториста, предостерегающе повел глазом в сторону Бородача. Хацар разочарованно затянул потуже пояс штанов, свесил между колен свои здоровенные ручищи.

— Не желаете ли чашечку кофе, пан инженер? — осведомился старый Чепурко, но Бородач, поблагодарив, отказался.

Лацо сунул ему в карман коробочку с пленкой — инженер попадет в город раньше них, пускай-де отдаст проявить.

Гость поглядывал на часы. И скоро простился. Разворачивая «татру», залез в размокшую глину, машина забуксовала. Хацар с Габором вызвались «толкануть».

— Только не Хацар! — воскликнул инженер: он помнил, как недавно стодвадцатикилограммовый тракторист из лучших побуждений продавил ему багажник. Потом бедняга пытался кулаками исправить дело, так что в конце концов крышка багажника вся пошла буграми.

— Ну, давай теперь дичь-то, — пристал к Габору Хацар, едва машина скрылась за поворотом.

Подбросили в огонь смолистых поленьев, пламя с треском взметнулось, опалив хвою веток, покачивавшихся над головами.

— Габор, ну-ка какую-нибудь браконьерскую байку!

— На байки у нас Гержак мастак…

— Ты ничем не хуже.

Габор Браконьер поерзал на своем чурбаке, точно польщенная барышня. Вертел со здоровенным кусищем сернятины он передал соседу, словно для рассказа ему требовались обе руки. Обрядным жестом приложил ко лбу ладонь, обвел карими глазами кружок товарищей, как бы нечто обдумывая.

— Про магурского медведя знаете?

— Про все мы уже знаем, — отозвался Кисс, отхлебнув подогретой горелки из металлической кружки, стоявшей у его ног. — Ты рассказывай так, чтоб нам показалось новеньким.

Габор Браконьер церемонно откашлялся и как бы оцепенел.

— Старый медведь-одинец хозяйничает в Магурских лесах, — начал он драматически в настоящем времени. — А в Праге ни о чем не подозревает доктор Кучера. То овцу задерет или там корову, то пастушку лапой по роже смажет, в обезьяну превратит. Дальше некуда: застрелить. Старший лесничий в Магуре зовет приятеля Кучеру-охотника из самой Праги: отчего ж не порадовать приятеля охотника? Зовут меня, как я мастер подгонять медведя под выстрел. И не просто мастер: а зовут меня как специалиста. Только доктор Кучера-охотник из Праги прибыл, устраиваем совет в лесничестве. Даю им лучшие советы, где надо засаду устроить, как расставить загонщиков. Куда им без меня…

Старый Ондрей слушает и не слушает. Уставился на чурбак, на котором недавно сидел инженер, в душе — блаженство: будет ему теперь утеха на все остатние дни. Уломал-таки Татара под конец: на одном из дюжины снимков он, Чепурко Ондрей, будет один перед бараком. Больше никого, только он да сруб, его лучшее творение в роли самостоятельного строителя.

Много леса повалил он в жизни, много чего понаделал из дерева, но всегда — как поденщик, под чьей-то командой. А на Рагуле командовал он: все признали его плотницкое превосходство, даже сам Лацо Татар. Словам-то люди могут и не поверить, а фотографии поверить обязаны.

— …Идем с совета, я и доктор Кучера-охотник. — Габор повысил голос. — Близко за лесничеством поле, кукуруза уже высокая. Видит Кучера-доктор — забрела в кукурузу корова старшего лесничего. Сам лезет в кукурузу, палкой грозит: пшла, пшла, Полюша, из кукурузы! Корова оборачивается — у Кучеры-доктора кровь начисто застывает в жилах: медведь на задних лапах, ростом в добрых три метра! У него коленки ходуном, да и у меня немножко, но и медведь до смерти перепуган: садится на задницу, передние лапы складывает, вроде в ужасе он и о пощаде молит. Ну, мы не мешкаем, скок-скок, и в охотничью хижину… А после, братцы, три недели зря вокруг дохлой лошади торчим, прямо отчаялись даже. Но не может же Кучера-доктор до гробовой доски медведя стеречь: он, гад, приходил конину жрать по ночам, пройдоха! — Габор уже кричал, распалившись.

Кружка с горячей горелкой дошла по кругу до рассказчика. Габор торжественно хлебнул. Хмурый Лацо потер ладонью лицо.

— Про графиню, — распорядился он.

— С медведем покончили, теперь ты, Гержак. — Учитель постарался как-то смягчить недостаток такта у Лацо.

Гержак графским жестом набил трубку «дэнхилл», седина на его висках отливала розовым.

— Что ж Этелька Гуттманн-Эстергази… Как найдет на нее весеннее томление, а оно на нее находило даже поздней осенью… Раз как-то — а была брачная пора у оленей, — является она со своим графом без предупреждения — хорошо, не ушел я с туристами…

Слушатели, сидевшие напротив Гержака, вдруг оторвали от него взгляды, разом глянули в другую сторону: в зареве костра стоял лесник Ткач. Как истый лесной житель, он подошел незаметно и беззвучно, ни одна веточка не хрустнула под ногами.

— Вот это гость, пан лесник! — вскричал Кисс и проворно сунул вертел с мясом в руки деда Ондрея, после чего встал, как бы для того, чтобы приветствовать гостя; прочие остались на местах.

Лацо и бровью не повел.

— Присядете к нам?

— Приятного аппетита, — сказал Ткач, следящим взглядом обводя всех, пока не дошел до Мартина: тут ему будто легче стало. — Ешьте, говорю, на здоровье сернятинку-то…

— Да мы эту серну уже дохлую нашли, бедняжку — вот такая была, — Габор Браконьер со рвением показал сантиметров этак на двадцать от земли. — Видно, рысь задушила там, под скалой Беднаркой. — Он махнул рукой в темноту.

Ткач уселся на гостевой чурбачок, ружье положил поперек колен.

— А по виду скажешь — купили в городе у мясника порядочный окорок серны. Значит, рысь, так, так. Вот попадется мне эта рысь, я ее в два счета свалю…

Говоря это, лесник смотрел почему-то не на Габора, а на Мартина.

Лацо решительно взял вертел из рук Ондрея и сам стал жарить мясо. «Вот это я называю вожак, твердый характер!» — подумал Мартин.

— Угощайтесь, пан лесник, с дороги, — сказал Чепурко. — От вас досюда часика два с половиной, это если прямиком. А окольными тропками так и того дольше. Вы, поди, окольными шли. Много ведь у вас разного дела в лесу…

— Когда же вам телефон-то проведут? — спросил Хацар. — Телефон вам ох как нужен! Вдруг да срочное сообщение? Что тогда — жену пошлете бегом через горы?

Кисс тщательно затоптал уголек, выпавший из костра через каменную оградку.

— А как нынче зверье? — не слишком удачно ввязался в разговор Учитель. — Зима суровая была: много ли животных погибло?

— Да не так чтобы много. Иной раз для них весна куда хуже. Иной раз весной-то серна скорее погибнет, чем зимой, — ответил Ткач, покосившись на вертел.

— Кажется, мясо готово. Поедите с нами? — спросил Лацо.

— Не буду, — решительно отказался Ткач.

На отвороте его зеленого мундира в отблеске огня сверкнул значок глинковской «людовой» партии.

— Ну хоть горелки глотните! Не то сон у нас унесете[58], — пошутил Гержак.

Ткач «глотнул» весьма основательно, однако хмуриться не перестал. Он поднялся, пошарил за пазухой, вытащил шарф.

— Ваш?

— Мой, — отозвался Мартин.

Ткач свернул шарф в комок и бросил ему.

— Вот я вам его и принес, — сказал он. — Чтоб вам далеко не ходить. Городские, они забывчивы: то чемодан, то шарф…

— Благодарю за услугу, — сказал Мартин. — Только чемодан я оставлял у вас на тот случай, если не договорюсь здесь насчет работы.

— Ну и ладно. — Ткач еще раз хлебнул горелки.

В костер никто больше не подбрасывал. Огонь постепенно догорал. Где-то в глубине леса раздавалось монотонное гуканье совы.

— Когда ты ходил к нему за чемоданом, — заговорил Лацо, обращаясь к Мартину. Лесник давно ушел, ребята улеглись по койкам, а Лацо перед бараком курил последнюю сигарету. — Говорил ты кому-нибудь, что мы тут иной раз дичинкой балуемся?

— Да что я, мешком ударенный?

— Тогда порядок. — И Лацо пытливо заглянул в глаза Мартина.

В дальней дали тоненько засвистел паровоз.

— Если поезд слышен на самой Рагуле, значит, завтра польет как из ведра, — заметил Лацо.

Старательно задавив каблуком окурок, он ушел в барак и, не снимая шляпы, полез на свою койку.