В окнах потемнело — на первом пути со скрежетом остановился паровоз. Бабенки в платочках кудахтали вокруг стола над утренней похлебкой, их пышные юбки закрывали ножки стульев. Какой-то человек в углу, уткнувшись в согнутую руку, досыпал после утомительного ночного путешествия. Репродуктор на перроне хрипел что-то насчет того, чтобы какой-то машинист куда-то явился.

— Тоже поезда ждете? — Толстяк поднял от рюмки рому огромную круглую усатую физиономию.

— Автобуса! — гаркнул Лацо Татар, чтобы перекричать скрежет паровоза — тот в эту минуту тронулся, шумно отфыркивая пар в самые окна буфета. На подножке стоял сцепщик со свистком в зубах.

— Выпьем? — предложил толстяк; буйная синеватая щетина доходила у него до самых глаз.

— Ладно, выпьем, — согласился Лацо Татар, сердито оглядываясь на проклятый паровоз, который свистел так, что глаза закрывались. Лацо Татар единственный во всем станционном буфете был в шляпе, что отнюдь не производило впечатления на официанта, стоявшего с отсутствующим видом.

— Пан главный! — Толстяк ткнул в воздух два пальца с трауром под ногтями. — Далеко едете? — спросил он Татара.

У толстяка было смуглое лоснящееся лицо — видно, какой-нибудь цыган подмешал тут своей крови.

— Да не очень далеко, — отвечал Лацо, уставившись на дверь: вошла деревенская, кровь с молоком, девушка.

Лацо моментально подвинул стул, приготовляя ей место рядом с собой, стул зацепился за ножку стола, тогда Лацо поднял его за спинку как перышко. Однако девица села за свободный столик.

Дверь на пружинах распахнулась от толчка ногой. Видно, своеобразный жест двумя пальцами толстяка имел совершенно определенный смысл: бледный официант поставил на стол подносик с двумя большими рюмками рому.

— Чокнемся? — спросил толстяк.

— Ладно, — сказал Лацо и оглянулся на девушку.

— Kedves egészségedre![53] — произнес толстяк, чокнулся, опрокинул в рот содержимое рюмки и накрыл голову ладонью правой руки.

— Ваше здоровье, — сказал Лацо.

Репродуктор прохрипел предупреждение: по третьему пути пройдет скорый.

— По торговым делам? — спросил толстяк.

— Нет, — сказал Лацо и подозвал официанта, кивнув на облитый подносик.

Почти в ту же минуту официант поставил перед ним еще две большие рюмки рому. Лацо, уцепив официанта за лацкан пиджака, шепнул ему что-то на ухо. Невыспавшийся официант принес ром и одинокой девице. Та стала недоуменно отказываться, а официанту было все равно: он безучастно показал глазами на стол Лацо. Тот поднял рюмку и поощрительно улыбнулся девушке. Она отрицательно замотала головой, плечи ее чуть-чуть сжались; она отпила малиновой воды.

— А ну ее, эту телку, — сказал толстяк. — Чокнулись?

— Отчего же, — сказал Лацо. — Чокнулись.

— Kedves egészségedre! — сказал толстяк и залпом осушил рюмку. Поставил ее на стол и снова возложил руку себе на макушку.

Спящий в углу, запрокинув голову, громко захрапел. Официант, проходя мимо, тряхнул его за плечо, но будить не стал.

— А если не по торговым делам, то — как? — спросил толстяк. — В своем роде ведь все — коммерция.

— Ездил в районную комендатуру по набору пополнения, — подчеркнуто точно ответил Лацо.

Толстяк кивнул с понимающим видом.

— А такое видал? — Он положил на стол патентованный карандаш.

— Такое я тысячу раз видал, — небрежно глянул на карандаш Лацо. — Ну, здорово я им врезал. Господам военным.

— Такого ты ни разу видеть не мог. Выпьем?

— Отчего же. Выпьем. Я им говорю: чтоб мне, да на военные сборы? Это сейчас-то? Я занят на строительстве важного государственного объекта. Так что хоть на голову становитесь!

— Kedves egészségedre!

— Твое здоровье, приятель. Осторожней, рядовой запаса, говорит старший лейтенант. После последних сборов вас таскали к прокурору, ведь и по сей день не закончилось то дельце насчет пропавшего оружия, так что осторожней. Это вы осторожней, пан старший лейтенант, говорю: это меня-то к прокурору за то, что у вас бардак на складе оружия? — Лацо уставился на толстяка, который опять положил ладонь на свои курчавые волосы, словно только сейчас заметил этот обряд.

В буфет вошли два дежурных гардиста[54], револьверы в кобурах. Важно прошествовали между столиками.

— На страж![55] — выкрикнул толстяк, взбросив к плечу ладонь.

— На страж, — удивленно пробормотали в ответ гардисты. От дверей они подозрительно оглядели Лацо с соседом, вышли.

Репродуктор объявил о прибытии поезда, бабенки в бесчисленных юбках суетливо засобирались.

— Не твой поезд? — обеспокоился Лацо.

— Мой, но на это насрать. Такого карандаша ты видеть не мог.

— Баба в купальнике. Ну и что?

Толстяк с заговорщическим видом привлек Лацо к себе. Наклонил карандаш, купальник красотки спустился до пояса.

— Вот это да! — Лацо проглотил слюну. — Дай-ка! — Он взял карандаш, а на красавице уже совсем ничего нет. — Христе боже, друг!

Лацо, с шумом отодвинув стул, воззрился на девушку за свободным столиком.

— Из Америки, от братана. Он на той фабрике работает, где это делают. Мировая новинка. Такого карандаша, может, во всей Европе нет. А в Словакии и подавно. Брат прислал всего пять штук. Две остались.

— Так что, говорю, пан старший лейтенант, это вы осторожней. Я придумал канатную дорогу с Груня, бревна на двух вальцах так и свистят вниз, как молния, а внизу куча песку, чтоб не разбились вдребезину. Один канат вместо четырех пар лошадей, так что осторожней, пан старший лейтенант.

— Не ори так, приятель, выпьем лучше. Я тебя люблю. А моя старуха глупая кляча. Тощая дура, кляча, ее на живодерню, и то из милости. Пан главный!

— Дай. — Лацо вырвал карандаш из рук толстяка, отошел к окнам на противоположной стороне буфета, где было светлее. И долго торчал там, между двумя занятыми столиками, в своей засаленной шляпе, восхищенно переворачивая карандаш и не обращая никакого внимания на то, что толкает при этом сидящих за столиками.

— Я их так отделал, господ военных, что моргать не поспевали! — крикнул он толстяку через весь зал. — На сборы, это сейчас-то, а поваленный лес короед сожрет!

Шумно протопав к столику девушки, он опустился на стул рядом с ней. Стал уговаривать ее выпить рому, она отнекивалась, тогда он обхватил ее своей огромной ручищей за плечи и показал, как легко теряет купальник красотка на карандаше.

— Пан главный, счет! — пискнула девица.

— Брось ты эту курву. — Толстяк, взяв Лацо за руку, увел его от девушки — ему не понравилось, что тот насильно заставлял ее пить, причем облил ей блузку. — Выпьем лучше! — он поцеловал Лацо в обе щеки.

— Больше не буду, — сказал Лацо. — Мой автобус уходит.

— Твой автобус уходит? — обиделся толстяк. — А мой поезд не ушел? Не выпьешь со мной — по шее получишь! — И он замахнулся, его горло, стиснутое пропотелым воротничком, потемнело от прилива крови.

— Господа просили счет? — Официант мигом очутился перед ними. Из кухонной двери пахнуло подгоревшей подливкой.

— Пополам, — сказал Лацо. — Козел он, этот старший лейтенант! Три вшивых звездочки, а воображает, будто кого…

— Нет! — крикнул толстяк. — Я тебя пригласил, верно?

— Пополам, — стоял на своем Лацо.

— Пятьдесят три семьдесят. — Официант поставил на стол последние две рюмки рому и положил листок со счетом. Толстяк рылся в своем замызганном бумажнике. Лацо выложил на стол три десятикроновых бумажки.

— Пятьдесят три семьдесят, — безучастно повторил официант и зевнул, не разжимая челюстей.

Толстяк все копался в бумажнике, вращая своими огромными глазами с коричневатым белком. Нашел монету в пять крон, величественным жестом сунул ее обратно.

— Тогда давай карандаш, — сказал Лацо и выложил еще две десятки.

— Карандаш стоит сорок крон, и потом я сказал — пополам, дружище. Такой карандаш — вещь в Европе еще неизвестная.

— Не бери на пушку резервиста! Я военного прокурора чуть до инфаркта не довел, и все-таки ничего он не мог доказать. Вон стоит мой автобус.

— Сорок крон, — сказал толстяк. — Черт возьми, не люблю торговаться: пригласил я тебя на рюмку или нет? Такого карандаша еще не видывали в нашем христианском государстве.

— Тогда так отдай.

— У меня только два осталось, не отдам.

— Мне этот карандаш позарез нужен, пойми, друг! Должен я его заполучить, хотя бы убить тебя пришлось. Три десятки за карандаш — во как хватит. И еще неизвестно, долго ли эта девка вообще будет раздеваться. А тогда что? Только и останется, что просто писать им. — Он положил шестую десятку на облитый подносик. — Видишь автобус? — Он повернул упрямую голову толстяка к окну. — Этот автобус не вечно там будет стоять! А я работаю на объекте государственной важности…

Тут Лацо изумленно смолк: на той стороне площади он увидел «татру» Бородача. Около машины стоял сам инженер, разговаривая с Мартином. «Откуда здесь взялся Мартин?» — шевельнулась мысль в затуманенном мозгу Лацо.

— Чего это у них друг с дружкой? — вслух произнес он.

Бородач отпер машину, Мартин сел рядом с ним. «Татра» укатила, разбрызгивая лужи.

— Ну и барин затесался в нашу компанию, — пробормотал себе под нос Лацо.

Толстяка это не интересовало.

— Здорово ты меня обвел, резервист! Таскал бы уж лучше свои бревна с Груня лошадьми… Таких дураков, как я, только ленивый не облапошит…

Он поднялся с обиженным видом.

Деревенской девушки уже не было за столиком, но рюмка рому стояла нетронутая. Толстяк устремился к ней, кинул себе в глотку оставленную порцию, на Лацо он больше не оглядывался. Выходя на перрон, так двинул плечом в дверь, что в зале все дрогнуло.