Из-за поворота дороги вынырнула тесовая крыша, потом открылись два окна в узкой торцовой стене бревенчатого дома лесника. До вечера еще далеко — но по пятам Мартина с гор в долину валился синий мрак. Поднялся ветер, напоенный пресным запахом талого снега. Высосал из канавы кучку прошлогодних листьев, погнал по дороге — большой крутящийся волчок.

На западе густела тяжелая туча. Где-то за гребнями гор забормотал гром: первая весенняя гроза.

Дом стоял тихий, на травке перед входом попискивали гусята, желтые, как одуванчики. Не обращая внимания на злобное шипение гусыни-матери, погнавшейся за ним с вытянутой шеей, Мартин постучал в приоткрытую дверь. В доме что-то треснуло. Мартин вошел и громко поздоровался, но ответа не получил. Дверь в комнату тоже стояла полуоткрытой; Мартин нерешительно заглянул.

Его поразил мольберт: стоял посреди комнаты, накрытый парадной скатертью с бахромой. Мартин обвел взглядом стены: увешаны картинами в самодельных рамках. Охотник целится в кабана с клыками, как у мамонта. Старая дама в кружевах оцепенело сидит на стуле. Та же дама в профиль — с высоким, слишком молодым бюстом, в волосах испанский гребень. Кобальтово-синяя лиса на слишком коротких ногах нерешительно сует лапу в капкан.

За спиной неслышно открылась дверь из соседней комнаты.

— Кто вы?

Мартин быстро обернулся; в двери — старушка, старается держаться прямо, из глаза, затянутого бельмом, выкатилась слеза. Мартин узнал даму в кружевах и с кастильским гребнем.

— Я за чемоданом.

— За каким чемоданом?

— Вчера вы разрешили оставить его здесь на время. На тот случай, если не договорюсь насчет работы там, в горах.

Старушка, моргая, недоверчиво смотрела на него снизу вверх.

— Какой-то вы нынче другой.

Мартин оглядел себя — он был уже в рабочем костюме.

— Может, потому, что вчера я не побрился с дороги.

Она с сомнением разглядывала его склеротическим взглядом.

— Я еще говорил вам, что знаком с Аран… с Альжбетой, — помог ей вспомнить Мартин.

— Со свояченицей Штево? Она приезжала к нам три года назад на пасху. Всего-то один раз.

Старушка, в своем сомнении, постучала в пол сосновой палкой.

Одна картина висела криво. Мартин подошел поправить — и в тот же миг дом содрогнулся от страшного треска: молния ударила совсем рядом; картина упала у него из-под рук. Старушка вскрикнула, дважды перекрестилась. Гром, захлебываясь, раскатился над самой крышей, грохот его, отражаясь от крутых склонов гор, длился нескончаемым эхом.

— Что вы наделали!

— Я… я даже не дотронулся. Как ударило…

Старуха в ужасе прижимала к провалившимся губам желтую ладонь.

— Это предвещает смерть… — глухо выговорила она.

— Чью смерть?

— Того, кто на картине. Всегда — того, кто на картине.

Мартин осмотрел дырку от выпавшего гвоздя, в смущении поднял картину с полу, прислонил к стене.

— А кто это?

— Штево знает. Какой-то странник. — Она украдкой глянула на мешок Мартина, лежавший на стуле. — Какой-то странник с мешком.

В сенях послышался стук деревянных подметок: вошла молодая женщина, толстая черная коса обвивала ее голову. Она внимательно оглядела гостя.

Мартин назвал себя.

— А я про вас уже слышала. Вчера, когда вы заходили, я в городе была.

— Я знакомый вашей сестры Аранки.

— Мою сестру зовут Альжбетой.

— Ей это имя не нравится. Она называет себя Аранкой.

За окном еще больше стемнело. Долину придавил какой-то гнет — быть может, так казалось потому, что ветер, раскачивавший ели за домом, внезапно стих.

— Он сбросил картину, — сказала старушка таким тоном, словно была одна с Юликой, и показала на голую стену.

Мартин, встретив взгляд Юлики, покачал головой. Она молча подошла к стене, сняла деревянный башмак и забила им выпавший гвоздь; повесила картину. Мартин отметил, что нога у нее красивая, тонкая для деревенской женщины.

— Хотите молока?

Он кивнул. Юлика вышла, за ней проковыляла и старуха. Суковатая палка ее стучала по кирпичному полу сеней.

Мартин поддался искушению разглядеть другие картины. Традиционные лани под березками — а луна вырезана из золотой фольги и наклеена на холст. Последняя картина казалась только что оконченной: олень с огромными ветвистыми рогами пьет из бушующего моря.

Юлика вернулась, обошла мольберт, поставила на стол кружку молока, положила нож и буханку хлеба. Гром прогремел уже дальше, склоны гор перекидывали отголоски, словно гневно перекликались друг с другом.

— Начало апреля, и уже такая гроза.

Юлика только теперь как следует разглядела гостя. Грозовой сумрак углубил тени усталости на его изжелта-сером лице — у Мартина был вид человека, перенесшего тяжелую болезнь. Юлика опять вышла, принесла на тарелке масло.

— Значит, это Альжбета в Праге дала вам наш адрес?

— Она часто о вас рассказывала, — ответил он, но прозвучало это не слишком убедительно.

— И вы… с ней…

Мартин отвел глаза.

— Только — как же вы сюда-то добрались? Ведь граница больше года как…

— Я уже больше года живу в Братиславе, — перебил он ее.

— Стало быть, с тех пор вы не видели сестру?

Мартин молча принялся за еду. Юлика подсела к столу, наблюдая, с каким аппетитом он ест.

— А вы похожи, — сказал он вдруг, перестав жевать и пристально заглядывая ей в глаза.

Юлика отрицательно покачала головой.

— Альжбета красивее. На масленицу парни больше всего увивались вокруг нее. Два раза ее выбирали королевой красоты. А как она танцевала!

— И до сих пор танцует… — глухо пробормотал он.

— Что вы хотите сказать?

— В театре. Вроде театра.

— А я-то и не знала… Она ничего не писала об этом. Да и всего-то раз только написала два слова родителям, даже адрес свой забыла указать. Правда, я и сама давно дома не бывала… Почему вы уехали из Братиславы?

— Захотелось на свежий воздух.

В окна забарабанил дождь, ели на картине стали почти не видны, только большая золотая луна из фольги сияла в потемневшей комнате.

— Но вы же там где-то служите?

— Я нашел работу здесь, на Рагуле.

Юлика удивленно подняла брови:

— Так скоро?

— Вчера ваша мама мне посоветовала.

— Мать Штево, — поправила Юлика. — Значит, у татаровцев? — все еще удивленно уточнила она. — И думаете, такая работа — для вас?

— Почему бы нет?

Она коснулась взглядом его изможденного лица и словно уловила в его глазах признаки изнеможения.

— Плохо нынче с людьми обращаются, ах боже! — сказала тоном человека, имеющего об этом представление, и озабоченно выглянула в окно, через которое видны были горы, срезанные плоскостью низких туч. — В феврале страшный ураган прошел, люди говорят, двадцать лет такого не бывало, — прибавила она, несколько смешавшись. — А то, что не тронул ураган, доконал мартовский гололед. Теперь бригада Татара строит там шоссе к поваленному лесу. Вернее, какое там шоссе — просто дорогу для грузовиков. Здесь, в горах, мало дорог. Вообще такая глухомань — прямо медвежий угол… Да что я говорю, вам, поди, татаровцы все уже рассказали.

Где-то на ближнем склоне предостерегающе прокричала красношейка. Юлика прислушалась к ее высокому голосу. Очень далеко что-то бухнуло — коротко, не отдаваясь в тучах.

— Это не гром. Видно, опять татаровцы не хотели ждать подрывника… Еще молока выпьете? — Юлика опять так же обошла мольберт, в дверях обернулась. По лбу ее пробежала тень. — Вы Альжбету как-нибудь… обидели?

— Нет, — не сразу ответил он.

В каком-то замешательстве он встал, подошел к окну, наискось исполосованному следами дождевых капель. «Дезидер Горегронский, 1940» — значилась подпись на картине с оленем, пьющим из моря. На всех картинах обе буквы «о» в подписи были сплошь закрашены — как если бы художник небрежно подписывался кистью.

Юлика поставила на стол фаянсовый расписной кувшин с молоком. На ногах у нее были теперь нарядные туфли. Она заметила, как усмехнулся Мартин, глядя на картину.

— Так Штево подписывает свои картины…

— Вас он никогда не писал?

— Никогда.

Разговор увяз.

Наконец, справившись со смущением, Юлика заговорила:

— Вы жили в Праге, стало быть, знаете свет… Как по-вашему, это хорошие картины?

— Откровенно или вежливо?

Она нерешительно пожала плечами.

— Если б по этим картинам было видно, что их писали просто для собственного удовольствия, — все было бы в порядке.

Щелкнула дверная ручка, оба оглянулись: на пороге стоял лесник.

— Этот пан… знакомый нашей Альжбеты. Привет от нее привез, — сказала Юлика.

Лесник словно не заметил протянутой руки Мартина. С плаща его стекала вода, из-под плаща видны были ноги в одних шерстяных носках. Мрачный, он прошел в смежную комнату, оставив дверь открытой. Мартин посмотрел на Юлику: слыхал лесник его отзыв или нет?

— Кто опять хозяйничал на моем столе?! — раздался из смежной комнаты грозный голос. — Маменька! Сколько раз повторять, что на моем столе ничего трогать нельзя! — Вероятно, мать прошла в ту комнату из кухни. — Ничего не трогать, не перекладывать, сто раз вам повторять, что ли? Будто не знаете, у меня тут служебные бумаги!

— Ничего я не трогала. Так только, немножко… пыль стерла…

Через открытую дверь глядело на Мартина со стены непримиримое лицо Андрея Глинки[52].

— Лес теперь — наша валюта! А вы знаете, что в немецком посольстве в Братиславе есть даже атташе по лесу?

Юлика коснулась Мартина робким взглядом, на лбу ее углубилась морщинка.

— Нынче, маменька, не те времена! — выкрикивал лесник, — Секретные служебные инструкции! Это не ваше бабье дело, вы, бабы, знайте свою плиту и не суйте нос в дела, которые вас не касаются и которые вы даже понимать-то не можете! Бабе до науки — все равно что курице до истребителя или козявке до галактики! — Он все повышал голос. — Я запрещаю в мое отсутствие прикасаться к моему столу!.. Так — а теперь, что там за человек? — Лесник показался в дверях.

— Он из Братиславы приехал. А раньше хорошо знал нашу Альжбету. Работу здесь сыскал, — ответила Юлика, подавая мужу домашние туфли.

Лесник покосился на руки Мартина.

— Что ж вы в Братиславе-то работы не искали?

— Кажется, это мое дело.

— Раз вы ищите работу на моем участке, значит, это и мое дело.

— Инженеру Бородачу нужны люди, — нахмурившись, вставила Юлика.

— Эта работа не для вас. С такими руками-то.

— Я никакой работы не боюсь.

Лесник подошел к мольберту, откинул скатерть, недоверчиво посмотрел на незаконченный холст, потом на Юлику и снова завесил картину.

— Альжбета осталась в Праге, Штево. Навсегда, — сказала Юлика.

— А нельзя ли в другом лесничестве? Может, устроитесь где-нибудь еще? Или туннель у Маргецан. Там принимают всех без разбора. Стройка государственная, премии так и сыпятся. На восток дорога-то.

— Да мне бы хотелось где поспокойнее. Впрочем, я уже договорился в лесной конторе.

— Так бы сразу и сказали.

— Штево, он говорит, Альжбета стала танцовщицей в каком-то театре…

Лесник подошел к окну, открыл его, глянул на небо.

— Дождь перестает.

— Еще молока? — предложила Юлика.

— Благодарю. Пойду я.

— Под дождь? Подождите, пока перестанет.

— Спасибо за угощение.

— Счастливо, — сказал лесник.

Юлика вышла с Мартином.

— Досадно, что ваш муж меня слышал, — вполголоса проговорил тот, словно они с Юликой союзники. Он подал ей руку, Юлика слабо пожала ее. И оба разом оглянулись: в дверях стоял хозяин дома.

— Так что счастливо, — буркнул он, глядя на ноги Юлики в нарядных туфлях. — Куш, Казан! — крикнул он на дворового пса, так и рвавшегося с цепи.

Мартин шел, весенний ветер рябил лужи, по их поверхности быстро проплывали отражения взлохмаченных туч. Высокий лесистый гребень вдали замыкал горизонт, поднимаясь на восток к Рагуле. Под самой ее вершиной светились сквозь облака колонны известняковых скал, разделенные черными жерлами высоких пещер. От придорожной канавы поднимался медовый запах белокопытника.

Долина постепенно сужалась, к дороге приблизилась горная речушка, мутная, бурливая; с обновленной после грозы силой вода тащила камни, откладывая их в тихих заводях. Лес дышал резкими запахами ранней горной весны.