Пани Петрашова начала набирать номер, подумала, опять положила трубку. Стены Иерусалимки имеют уши, особенно одна, деревянная.

Она вышла из здания, направилась в замок. Нет, она не на прием… Давно овдовевший старый доктор не привык принимать визиты дам в домашних условиях: в замешательстве бегал он по комнате, готовил угощение, только потом ему пришло в голову предложить гостье кресло.

— …Министерство требует в таких случаях моего одобрения. Как вы считаете: должна я дать согласие на брак?..

Доктор в растерянности начал перебирать бумаги на столе.

— Медицинские карты хранятся у вас, в ординаторской — но этот случай я знаю на память. — Он робко заглянул ей в лицо: — Я думаю, вы должны согласиться. Диагноз — вы ведь связаны служебной тайной — однозначен: карцинома желудка.

Предчувствие дурного часто близко к знанию: но жестокость приговора, вынесенного устами специалиста, этим не очень-то смягчается. Последний глоток кофе потерял вкус.

— И как долго…

— Трудно сказать. Я сужу скорее по интуиции: как все идет — полгода. Может быть, месяцем больше, а может, и меньше: обследование в областной больнице показало: метастазы уже и в других органах. Так что постарайтесь ускорить свадьбу…

Иерусалимка теперь жила в лихорадочных приготовлениях к событию, какое бывает не слишком часто: восемь лет прошло с того дня, когда в кухне последний раз готовили свадебное угощение.

— Не кажется ли вам весь этот mariage несколько насильственным? — сказала Софи священнику. — На старости лет…

— Человек все в жизни должен испытать, — повернулся к ним Магиерка. — Кто ленится набраться опыта и ждет, что старость сама по себе принесет ему мудрость, отправляется на тот свет дурак дураком. Но как нам ее теперь называть? Королева Чардаша? Это могло бы не понравиться нашей пани Софи…

Софи махнула рукой, чинно пошла прочь; общаться следует только с ровней себе.

— Венчание в часовне, хорошо; но кто будет играть на органе? — спросила священника директриса, когда приготовления к свадьбе продвинулись еще на одни день.

— Как кто? Павлус! Он же всегда играет!

— Жених на своей собственной свадьбе?

Священник стукнул себя по лбу. Вот глупая башка, с каждым днем служит ему все хуже.

В городке есть регент-пенсионер! Он поедет к нему завтра же…

— А как насчет музыки? — взял слово Магиерка. — Наш Композитор, которым гордились бы дома ветеранов в половине Чехии, и чтобы у него свадьба да без музыки? Будь наша деревня немного поближе, мне только щелкнуть пальцами, и Ярабачек — тут как тут!

Сандра в своей прежней комнате готовила свадебный туалет — то самое черное, строгое платье, в котором она прошлой весной очаровала Маэстро.

— Я похудела. — Она повернулась перед своим большим походным зеркалом: в чемоданчике с гримом оно когда-то составляло неотделимую часть ее личной экипировки. — Может, есть у нас в доме бывшая швея?

Бабуся Крапкова сидела на постели, сложив руки на коленях, и с удовольствием следила за Сандриными приготовлениями к великому событию.

— Вы не знаете, как мне полегчало, — осмелилась она наконец сказать. — Все-таки порядок в этих делах перед Господом Богом должен быть…

— В каких делах? — захихикала Сандра с булавками в зубах. — С теми делами, что вы имеете в виду, я перед господом-богом давно покончила.

— Жалко мне опять вас лишаться, едва вы ко мне вернулись.

— Пусть не торопятся подселять к вам новую соседку. Если Композитор, не дай боже, будет ночью вести себя шумно, я к вам мигом вернусь!

Бабуся едва успела всплеснуть руками над этой дерзостью: что Бог соединил, то человек да не разлучает. Сандра поспешно вышла с платьем в руке; бабуся глядела ей вслед: да, уже не прежняя молодая походка…

Только язык у нее не стареет.

Наконец настал день свадьбы. Пол-Иерусалимки в ночь под торжество плохо спало, Богдан почти не сомкнул глаз, хотя чувство усталости последнее время почти не покидало его. В душе его разматывалась пленка с фрагментами прошедшей жизни: какой она была, какой могла бы быть, давние иллюзии, многократно несбывшиеся желания. Женщин он вряд ли может записать в свой актив, подводя сегодня итоги, но все-таки… Глубокий след, оставленный первой женой, не стерла даже ее скандальная любовная история, положившая преждевременный конец не только его ослеплению, но и блестящей артистической карьере: никогда больше он не возглавлял большой курортный оркестр. Второй брак? Да, они с Ганой прожили в согласии долгий срок, но это был суррогат несбывшихся мечтаний. Как глубоко ни ранят мужское тщеславие женские измены, но, странное дело, проходит время — и ты прощаешь их легче, чем мелкие, но въедливые недостатки характера.

А теперь Сандра! Женщины никогда не обеспечивали ему творческие тылы: они не испытывали потребности и не считали себя обязанными создать ему условия для плодотворной работы. Сумеет ли это сделать Сандра — самый могучий источник вдохновения, какой когда-либо мог встретиться на его пути?

С самого утра Иерусалимка пребывала в состоянии крайнего возбуждения. Некоторые больше, чем свадебного обряда, ждали неслыханного угощения. Один из обитателей, наоборот, неслыханно страдал: Майор. Надежда на то, что болезнь прикует соперника Григерека к постели, не сбылась; а Майор был прямо-таки заряжен жаждой организовать и провести свадебный обряд, помочь своими ценными указаниями. Вдобавок Григерек выказывал свое обычное хмурое равнодушие: трудно найти связь между свадьбой двух сумасбродов и геройскими подвигами на полях сражения первой мировой войны…

Иерусалимка, празднично разодетая, собралась наконец в часовне, где не было ни одного свободного места. С хоров звучала музыка Баха; тем немногим слушателям, кто в прошлом имел отношение к музыкальному исполнительству, выступление гастролера показалось гораздо более профессиональным, чем обычная игра Богдана. Впервые на памяти здешних ветеранов пани Софи не нарушила течение обедни поздним приходом: она дисциплинированно заняла свое персональное место еще до появления брачущихся в сопровождении двух свидетелей: Майора и Магиерки.

— …Посему оставит человек отца и мать, и прилепится к жене своей, и будут два одною плотию… — говорил священник с кафедры сильным, звучным голосом, без единой запинки.

Раздались умиленные всхлипывания и сморкания, бабуся Крапкова плакала навзрыд. Хотя обедня уже кончилась, Черная Мэри сидела на скамье, не снимая белого стихаря министранта, и здоровым глазом смотрела в рот своему бывшему хозяину.

— …Но я говорю вам: кто разведется с женою своею не за прелюбодеяние и женится на другой, тот прелюбодействует; и женившийся на разведенной прелюбодействует… — гремел пан патер на тему Евангелия от Матфея. Магиерка ерзал на месте, его рука непроизвольно поднималась к венчику волос над ухом.

— …Говорят Ему ученики Его: если такова обязанность человека к жене, то лучше не жениться…

Старческое покашливание несколько усилилось. Богдан, в темно-синем костюме, едва воспринимал торжественную проповедь, он украдкой с гордостью поглядывал на Сандру. Ее профессионализм в области грима сегодня сказался вполне: она выглядела молодо, простое черное платье было ей к лицу, как никогда. И увлажненный взор ревизора Фильца с любовью обращался к невесте: в его мозгу зрел великолепный план. Потом, правда, его внимание привлекло зеркальце на богато изукрашенном ларце в витрине возле его скамьи, и он незаметно начал себя в нем рассматривать. Щеки, скулы, лоб, особенно лоб: не появился ли на нем знакомый пепельно-желтый оттенок, верный симптом губительной болезни.

Священник тем временем добрался до притчи о браке.

— …Царство небесное подобно человеку царю, который сделал брачный пир для сына своего… — Несмотря на звучность голоса, священник казался рассеянным и не вполне в своей тарелке, Магиерка следил за ним с легким беспокойством.

— …Скажите званным: вот, я приготовил обед мой, тельцы мои и что откормлено, заколото и все готово. Заслуженный отдых… — Священник в растерянности обвел взглядом заплаканные лица. — Помянем их добром, ибо и Господь наш отпускает грехи человеку… и свет вечный да светит им…

— Свадьба! — громким шепотом сказал Магиерка, держа руку раковиной около губ; он даже привстал со своего места под кафедрой. Священник удивился, в замешательстве приподнял квадратную шапочку. — Свет вечный… да светит вам на вашем совместном жизненном пути, милые мои новобрачные, ибо так сказал Бог Ною и сыновьям его: «Плодитесь и размножайтесь, в изобилии распространяйтесь по земле…»

— Да, сдает старик, — шептал Богдан Сандре. — Ночью иной раз встанет, постель постелет и что-то ищет, копается в своих бумагах — а утром ничего не помнит. Вы не можете себе представить, как я рад, что избавлюсь от него…

Торжественная речь подошла к концу.

— …Пусть мир и покой сопутствуют вам на вашем пути, и огонь вашей любви пусть будет неугасим, как свет над алтарем. Requiescat in pacem, amen![45]

Сестры, чтобы освободить проход, стали сначала увозить пациентов, присутствовавших на венчании в креслах на колесиках. Но сегодня Магиерка растворил обычно запертые двери, ведущие во внутренний двор, — и в ту же минуту заиграл ансамбль пожарников из городка: «Наша верная любовь». Растроганные новобрачные выслушали музыку, похлопали исполнителям, капельмейстер, наученный Магиеркой, подошел к Богдану и церемонно предложил ему, как известному музыканту, продолжить дирижирование следующей вещью.

Звуки «Барушкина военного вальса» залетали в окна двух больших палат первого этажа, где лежали тяжелобольные; свадьба в доме проходила для них за наполовину опущенной завесой ясного сознания.

Музыка неслась по весеннему краю, через пруд, к самому замку. Автобус, едущий в городок, замедлил ход, пассажиры прильнули к окнам, поняли, замахали приветственно.

Дружные аплодисменты, грянувшие, как орудийный салют, побудили Композитора исполнить еще одну вещь. Первоначально неуверенные, его жесты приобрели четкость, Богдан дирижировал с подъемом, широкими движениями, поднимался на цыпочки; его губы неслышно подсказывали оркестрантам, как подсказывал и Тосканини или Караян…

Потом он повел Сандру, взявшую его под руку, по лестнице в столовую. В ушах у него еще звучал духовой оркестр, но душа возносилась на крыльях незнаемой, неземной музыки, грудь вдруг стала тесной для преизбытка восторга: теперь… да, теперь он примется за свою большую симфонию, сегодня он чувствует себя полным творческих сил, все в нем поет…

— Я начну снова сочинять музыку, Сандра, вы увидите… — Он незаметно сжал ее руку. — Я напишу великую вещь, вещь всей моей жизни, и у нас будут деньги, и может статься, что мы выйдем отсюда, только на этот раз окончательно; наймем себе квартирку, не исключено, что и машину купим…

— Ты задохнулся от этого allegretto, дорогой. — Она платком осушила его пепельно-желтый лоб.

Столы сегодня были составлены большой подковой, во глазе сели новобрачные, рядом с ними свидетели, пани Петрашова, священник, старый доктор из замка и гость — органист из городка. Директриса в кратком тосте приветствовала супругов, пожелала им счастья и вместе с подарками от администрации дома торжественно вручила ключ от их новой общей комнаты. Радостно взволнованный Богдан с нежностью оглядывал праздничный стол. Единственная вещь его огорчала: не было бабки Форейтки. Сколько воскресений и праздников за протекшие годы стояли они бок о бок на хорах, ее пение и его игра были украшением церковных служб — и кто же отсутствуете величайший день его жизни, как не она! Вчера утром она исчезла, он так мало для нее значил, что и на один день не захотела она ради него отложить свой весенний побег…

Со своего места поднялся Фильц, ложечкой, дрожа от волнения, постучал об стакан.

— Разрешите мне, высокочтимые супруги, и вы, уважаемые гости, в этот торжественный день торжественно вручить виновникам нашего торжества мой свадебный подарок — мою липу! Дерево, кое я лично посадил и заботливо выхаживал, произрастающее с прошлого года неподалеку от ограды нашего дома, пусть отныне — и на вечные времена — именуется Липа Александры Калайовой, великой и неповторимой артистки, и… и, разумеется, ее молодого супруга… Когда дерево вырастет настолько, что сможет нести металлическую пластинку, я лично укреплю ее на стволе или же, соответственно, оставлю для прикрепления администрации дома в случае, если не доживу до необходимой толщины дерева…

— Отлично! — Аплодисменты раздались со всех сторон. По столовой просеменил Магиерка — они и не заметили, как он удалился. В объятиях дед нес свой свадебный подарок, почти за ним скрывшись: большой абажур для настольной лампы. Его каркас образовывали согнутые спицы Сандриного зеленого зонтика, с которым она год назад впервые переступила порог Иерусалимки и который однажды в праведном гневе метнула в пса, преследовавшего ее кота Матоуша. (Потом она попросила Магиерку починить поломавшийся зонтик, но, прежде чем он успел это сделать, Сандру увез из Иерусалимки Маэстро.) От первоначальной зеленой обтяжки Магиерка сохранил только четные поля; выпросив у Тонека-слесаря банку сурика, он нечетные поля абажура покрасил в красный цвет.

— Для вашей новой комнаты, чтобы она не выглядела как казарма. — Он положил свой дар перед супругами. Абажур загородил жениха и невесту от большинства свадебных гостей, словно щит; поблагодарив, Богдан отнес его в сторонку.

Ситуация настоятельно требовала хотя бы краткого приветствия по линии самоуправления. Все вопросительно посмотрели на Майора, но он удивленно поднял брови и отрицательно покачал головой. Почему это он должен выступать, разве здесь не присутствует лицо более полномочное? Свадебные гости понапрасну кидали взгляды на Григерека: тот мрачно сражался с куском мяса, почетные награды звенели у него на груди. Наступившая тишина рождала тревогу, что-то должно было случиться. Наконец Майор встал, одернул свой китель, который сидел как влитой на его до сих пор статной груди.

— Как всем хорошо должно быть известно, в свое время я, подвергшись публичным нападкам, отказался от своего поста председателя правления в пользу коллеги Григерека. Ваше последующее молчание нельзя было истолковать иначе, как согласие с моей отставкой. И если сейчас уместно поздравить новобрачных от имени нашего самоуправления — что, несомненно, уместно, — то мне не остается ничего иного, как передать слово коллеге Григереку…

Ошарашенный Григерек перевел испуганный взгляд с Майора на других, но на всех остальных лицах тоже настойчиво читалось: говори!

Григерек поднялся; стоя он был ненамного выше, чем сидя. В смятении он проглотил кусок.

— Да здравствуют новобрачные! Чтобы они могли в счастье и довольстве пользоваться… Да здравствуют новобрачные, чтобы они могли пользоваться плодами нашей мужественной борьбы, раз уж мы, братья с мужественными сердцами, мужественно сражались с… (Сосед испуганно потянул его за рукав, Григерек умолк.) В их честь я провозглашаю, как и тогда, когда мы, освободители из третьего эшелона, штурмом брали высоту 295 «Хмурный»: Урааа! уррраа!..

Весь взмокший, Григерек опять сел, Сандра, развеселившись, хлопнула Богдана по плечу. Несмотря на торжественность обстановки, с разных сторон послышался смех. Майор скрестил руки на груди, откинулся на спинку стула, его обычно холодные серые глаза сияли. Он ликовал.

— Бедняга Григерек. — Богдан наклонился к Сандре. — Здесь он объект шуток, а ведь он в самом деле храбрый человек: железные кресты в легионе не раздавали просто так…

— Откуда вы знаете, вы что, там были?

— Да, конечно: я вернулся только в двадцатом году, с одним из последних транспортов.

Сандра всплеснула руками:

— Дружочек мой! И это я узнаю только сейчас? Вы же никогда и словом не обмолвились!..

— Да как-то не было повода…

Двери в столовую распахнулись, решительным шагом вошла Форейтка. Послышался общий вздох облегчения, но больше всех обрадовался Богдан. Бабка проследовала прямо к почетным местам, в руке у нее была зеленая хлорвиниловая сумка.

— Одним словом, не могла я вам презент своевременно раздобыть, не думайте, что это так просто… — Без зазрения совести она влепила Богдану поцелуй, Сандре тряхнула руку, неловко и слишком размашисто; она не была привычна пожимать руки. Содержимое сумки Богдан воспринял как символическое пожелание счастья: к его изумлению, сено шевелилось. Он приподнял его: под ним сидела белая как снег уточка.

— Я скажу на кухне, чтоб ее приготовили только для вас двоих. Вы с вашим желудком насчет еды не очень… но вот пани Чард… панне невесте она, чай, придется по вкусу: актеры, они ух голодный народ были. А мне оставили чем покормиться? — Она бросила взгляд на стол. Они усадили Форейтку между собой, и она с достоинством опустилась на стул и вздохнула облегченно, как после хорошего трудового дня.

— К пану Магиерке посетители! — объявили в дверях.

Магиерка в недоумении покачал головой: разве что пивной собутыльник из Ветрной Льготы, у которого случилась колика в животе и ему нужен маун — валерьяновый корень или отвар дягиля… Он быстро семенил по коридору, завернул за угол и… не поверил своим глазам: около его дверей стояли Гинек с Отилькой.

— Здравствуйте, дедушка! — сказала сноха. — Вот мы и опять к вам приехали, и вот вам гостинец… — Она извлекла из сумки компот и пачку табаку.

Ошеломленный Магиерка пригласил гостей зайти: в комнате опять было как в дупле, однако сейчас многие вещи несли на себе следы красной краски — знак того, что дед трудился над свадебным подарком новобрачным.

— А где дети? — Он с беспокойством оглянулся.

— Сидят внизу в машине. Детям не место в доме для престарелых; старым людям нужен покой…

Магиерка выглянул в окно. Франтик бельевой веревкой привязывал задний буфер машины к железной ограде Иерусалимки.

— А что долго ходить вокруг да около. — Еще более расплывшаяся Отилька по-домашнему плюхнулась на постель. — Мы решили взять вас к себе, папа…

Магиерке стало нечем дышать.

— Что так — вдруг?

— Семья должна быть едина. В нынешнем эгоистическом мире пусть хоть семья держится вместе. Соберемся все под одной крышей — счастье семь…

С минуту Магиерка переводил взгляд с одного на другого. Схватил Гинека за рукав, вывел в коридор, прикрыл за собой дверь.

— Выкладывай, парень, всю подноготную и не делай из меня дурака. Оттого что мне пошел восьмой десяток, моим мозгам еще не обязательно размягчаться в гнилушки. Говори правду, а то я тебя тресну.

От сердечной самоуверенности Гинека не осталось и следа; он разом скис.

— К нам набивается Отилькин папаня, после удара у него парализовало половину тела. — Он боязливо глянул на дверь. — Вы, папа, по сравнению с ним живчик, кое-чего поделали бы по хозяйству, помогли бы кое в чем. И пенсия вам идет. Это Отилька так прикидывает, я вам лучше сразу скажу…

Магиерка вернулся в комнату, ведя Гинека за рукав — как увел, так и привел.

— Корова у вас уже есть? — спросил он сноху. Сел, закурил трубку.

Отилька что-то молола, бросила подозрительный взгляд на мужа — не знала, что отвечать.

— Заведите корову, — сказал Магиерка. — Детям нужно питание, корову можно доить, а уж мяса, мяса-то, когда она перестанет служить! А дедушке еще на похороны вам придется тратиться. Ничего, мне уж тут как-нибудь сестра Агея глаза закроет…

— Подумайте о будущем, папа! — Отилька покраснела. — Не вечно вы будете как ртуть, а дом есть дом…

— Идите с богом, дорогие дети. За гостинцы благодарю, но теперь я должен попрощаться. У нас тут, извините, свадьба: и я как погляжу на этих голубков, чертовски самому хочется жениться, а как удержаться — знаете, сколько у нас здесь бабок на выданье?

Он пошел назад в столовую, по дороге у ломберного столика он, к своему изумлению, заметил Богдана. Тот сидел один, весь сжавшись, будто уменьшился вдвое, лицо иззелена-желтое, щеки ввалились, на лбу капли холодного пота.

— Не надо было мне есть…

Магиерка повел его к себе, в комнате еще стоял запах Отилькиных духов. Дед широко распахнул окно.

— Сейчас я вам приготовлю чаек из цикория, он стягивает: вялый желудок без цикория — что бочка без обручей, одним словом, никуда не годится… — Он уложил Богдана на кровать, побежал поставить ковшик на плиту.

— Никому ни звука, — шепнул Богдан, когда они потом вместе возвращались в столовую. Оттуда неслось пение, благодаря Форейтке наконец-то пошло настоящее свадебное веселье.

пела бабка, грязным кулачком над головой отбивая такт.

Сандра весело наклонилась к соседу — Майору:

— Свадьбы, на которых я была гостьей, не оставили во мне ровно никакого следа; но эта, собственная, довольно забавна. Приглашаю вас на утиную ножку.

— Я счастлив, что стены Иерусалимки удостоились чести предложить свое гостеприимство такой личности, какую мы обрели в вашем лице, сударыня. — Майор приложился к ручке Сандры.

— Жми в ризницу, там в шкафчике осталось еще вино, — наставлял разгулявшийся священник Черную Мэри, в подпитии он говорил ей «ты», как говаривал лет сорок назад, когда бывал в настроении, а это случалось с ним тогда довольно часто. — Да смотри не вылакай половину по дороге, — крикнул он ей вслед. — За здоровье нашего председателя правления! — Он поднял хрупкую рюмочку, повернувшись к Майору.

— Да здравствует наш председатель! — раздался дружный хор.

Смущенный Майор зарумянился, снова застегнул расстегнутую верхнюю пуговицу кителя.

— Да ведь я… я подал в отставку… — пробормотал он умиленно.

— Никто никогда ничего такого не принимал к сведению! — громче, чем обычно, воскликнула Софи, стукнув тросточкой в пол, ее обычно колючие глазки засветились.

Бархотка с праздничным угощением незаметно вышла из-за стола. Завернула в бумажку кусок торта, печенья; Богдан увидел, как она просеменила по коридору и стала спускаться по лестнице; у него сжалось сердце; недавно он встретил ее с пакетиком колбасы, оставшейся от ужина. На следующий день во время прогулки он заметил измятую бумажку на пороге покинутого дома — наверно, какая-нибудь бродячая собака…

Магиерка довел взбодрившегося Богдана до дверей столовой, он вернется поздней — вот только расскажет Йонашу и Перку, как прошла свадьба. Тщетно он добивался, чтобы этих двоих, в виде исключения, привезли в столовую в креслах, но под конец ему пришлось признать один аргумент директрисы: если Йонаша и Перка, тогда надо и остальных лежачих — а столько кресел на колесиках в доме нет, да и в столовой они все не поместятся…

Но прежде чем идти к друзьям, Магиерка завернул в свою комнату. Неутихшее волнение после семейного визита требовало немедленной записи в дневнике — первой записи после полугодового молчания, когда захватанная тетрадка лежала без дела в шкафчике.

«Каждый гражданин имеет свои обязанности, но также и права, как говорят, написано в Конституции. Только трудно ссылаться на Конституцию, когда родитель имеет дело с собственными детьми. По отношению к детям у тебя одни обязанности, и если ты хочешь избежать непонимания, а то и печали, не домогайся у них своих прав. Впрочем, похоже, что так оно и лучше: мешок благ, который получил я в юности от своих родителей, я честно передал потом своим детям, а те были обязаны сохранить его для передачи своим потомкам. Если бы я начал теперь требовать его от своих детей назад, и если бы они его отдали, то я бы за одну жизнь получил блага по второму разу, будто мелкий жулик.

Поэтому я думаю, что единственное право, какое я могу требовать от своих детей, это право на достоинство; до конца дней своих самому решать свою судьбу. Пусть себе Отилька пользуется своим домом, как ей бог на душу положит: Композитору уже не дирижировать оркестром Ярабачка, а я, окажись от кого в зависимости, тоже скоро стал бы совсем никудышным. А так я людям еще нужен. Больше всех Композитору. Правда, у него теперь есть Чардашка, но она ведь что весеннее облако, и не может отличить гравилат от пастернака. Живи я у Отильки в доме, я мог бы про Композитора только думать, а ведь большую цену, нежели самонаилучшая мысль, имеет хоть маленькое, да дело, как сказал Композитор, и мой долг стоять при нем верно и служить ему делом до самого его печального конца…»

Магиерка захлопнул хронику и какое-то время двигался по комнате, согнувшись в три погибели, прежде чем занемевший позвоночник позволил ему распрямиться. Потом он отправился к своим друзьям Йонашу и Перку, повеселить их в их одиночестве рассказом об удавшейся свадьбе. В коридоре он внезапно остановился: по Иерусалимке разносилось пение — и не из того конца, откуда он ожидал; пел голос до тех пор в Иерусалимке не слышанный.

Наиболее стойкие, уже несколько захмелевшие гости между тем перебрались в читальню, где Богдан мог аккомпанировать Сандре на рояле. Хорошо поставленным, хотя уже чуточку глуховатым голосом она пела арию из «Принцессы Чардаша».