Шофер на площадке около ворот завел мотор, оставшиеся экскурсанты живо стали запихиваться в автобус. Все в праздничной одежде. Софи в черной широкополой шляпе, на руках нитяные перчатки. У священника под воротничком свежевыстиранный фиолетовый пластрон.

Майор, словно забыв на время о своей отставке, взялся за организацию сегодняшней поездки и был в своей стихии. На голове у него красовалось непривычное туристское кепи, через плечо висел кожаный планшет с картами.

— Почетное место рядом с водителем я зарезервировал для вас, пани директор. Но сейчас я в сомнении: учитывая сложный характер трассы движения, не стоит ли мне, как обладателю карт местности, сесть там самому? На дороге может встретиться указатель объезда, и тогда потребуется оперативное вмешательство…

Сегодня судьба оказалась благосклонна к Майору: болезненное воспаление вен вышибло его опасного соперника Григерека из рядов участников экскурсии.

Из здания стремглав вылетела Лойзка, держа в руках два куска хлеба, намазанных маслом. Споткнувшись на бегу, она с минуту балансировала, пытаясь сохранить равновесие.

— Я хочу сидеть впереди!

— Там будет сидеть Майор и руководить всей поездкой.

Но Лойзка не собиралась так просто отказаться от возможности посидеть рядом с шофером, она буквально пожирала его глазами.

— Не понесла ли уж она? — ужасалась вслух бабуся Крапкова. — Почему ее как следует не караулят?..

— Это все равно что караулить бродячую кошку, — кричала туговатая на ухо соседка. — Она выскочит и ждет первого желающего мужика… А мужики желающие случаются: вот последний раз, говорят, был дорожник, ему машина не подвезла щебенку: что же ему, просто так в канаве ждать?

— Я думала, я буду сидеть впереди. — Лойзка уже собиралась зареветь. Она упорно стояла в проходе, пришлось ее силком втаскивать на сиденье.

Наконец Майор окончил третий подсчет путешественников и дал сигнал отправляться. Агея, стоявшая у дверей дома, помахала им рукой, автобус выехал за ворота.

— Теперь от них остался только смрад, — доложил Перк Йонашу, глядя из окна комнаты на втором этаже. — Наконец-то выкатились.

— Закрой окно! Если уж им невмоготу сидеть на месте и охота экскурсировать, могли бы хоть немножко подумать об лежачих и не отравлять им воздух смрадом из автобуса. Но человек человеку нынче что волкодав: никто ни с кем не считается, спокойно отравляет воздух смрадом из автобуса. Всем, включая лежачих.

Улучшение в болезни Йонаша, наступившее прошлой осенью, оказалось временным: с приходом весны его ноги опять прочно парализовало. «Тряска в автобусе причинила бы вам муки», — сказал ему вчера доктор из замка, объявляя окончательное решение — кому можно ехать на экскурсию, а кому нельзя.

— Уже проехали аллею на дамбе, — докладывал Перк, стоя у окна на костылях. Он долго довольствовался палками, от костылей открещивался руками и ногами. Этой весной старшая сестра Виргиния однажды поутру принесла ему новехонькие костыли. «Унесите их сейчас же, я не калека», — кричал он ей вслед. Три дня ругался, угрожал, что отдаст костыли истопнику на растопку. Когда же на четвертый день он впервые пришел с ними в столовую, за весь обед ни на кого глаз не поднял. — Не видать уже автобуса, — доложил он теперь Йонашу.

У Йонаша, как обычно, за спиной высоко взбитые подушки. Он смотрел, как веточки клена за окном окутываются — еще до появления листвы — зелеными кистями цветов. Уже в шестой раз с тех пор, как он здесь лежит.

— Целый день куда-то трюхать в разъезженном автобусе. И вдыхать смрад. Мне хватит того, сколько нашло сюда через окошко. Открой, пусть выветрится. Трястись в автобусе ни за что ни про что кому охота!

Вокруг цветков клена кружили пчелы. Откуда-то доносились быстрые, явственные удары дятла.

Перк дотащился до постели и лег.

— Я читал, что где-то в Персии, что ли, автобус вез экскурсантов и упал в пропасть. Все поразбивались. И шофер тоже.

— Так кончаются экскурсии, — сказал Йонаш после долгой паузы.

Снаружи донесся странный звук, словно парус хлопал на ветру. Но это над прудом поднималась стая диких уток, остановившихся пролетом на север. Звуки, краски и запахи за окном говорили, что новая весна идет полным ходом.

Указательный палец Йонаша вдруг пришел в движение.

— А я знаю случай, когда автобус с туристами от столкновения загорелся. — Йонаш с чувством набил себе трубку. — Кое-кто живьем сгорел. Некоторые, конечно, вылезли, но парочка их там зажарилась до шкварок…

Из громкоговорителя на замковой башне разнеслась веселая музыка, после которой обычно следует передача для работников сельского хозяйства.

— А знаешь что? — Перк приподнялся на локте. — Пойду-ка я разживусь бутылкой.

— Это мысль! — Йонаш хотел прищелкнуть пальцами, но у него не получилось. — Возьми смородиновой. Или лучше черешневой.

— А чего мы будем ужиматься! Гони восемь крон, и я дам, и принесу вино как для порядочных.

Перк шел по коридору подпрыгивающей походкой, какая бывает у людей, у которых отнимаются ноги; нашлепки на костылях приглушенно постукивали о дощатый пол. Радио молчало — утренний перерыв, коридор необычно тих. Он проходил мимо дверей, и за ними тоже была тишина, оставленная отправившимися в путешествие.

Перк начал насвистывать, потом перестал. Сам не зная почему, остановился у витрины, стал рассматривать стократно виденные творения Магиерки. Ведь у этой собаки морда овцы! Как он мог сделать такую дурацкую собаку, этот экскурсант!

— Вина! — крикнул он с порога в кухню. — И никакой балды — вина для чистой публики!

— Как это так — вина? — удивилась повариха. — Обед будет в полдвенадцатого, сегодня галушки с копченостями, чай.

Перк припечатал к стойке две десятки.

— А я говорю, бутылку. Нет у нас с Йонашем крыльев, чтоб самим слетать за бутылкой в городок, мы не ангелы.

— У нас тут тоже не кооператив. На это должно быть разрешение пани Петрашовой, а она уехала на экскурсию.

— А я без бутылки отсюда не выйду. И не говорите мне, что у вас нет. Когда кто помирает, вы ему сбиваете гоголь-моголь с вином, сразу вино находится, хотя оный уже и не разбирает, чего пьет: тогда как мы с Йонашем, черт побери, разберемся…

Автобус между тем весело катил по дороге. Через щелку по полю внутрь совсем чуточку проникал синий дым из выхлопной трубы.

— Не спеть ли нам что-нибудь? — Майор бодро повернул квадратную голову в туристской кепочке. Не ожидая согласия, энергично начал: «Генерал Лаудон едет по деревне…» — эта песня была ему мила своим героем. Но сила его голоса уравновешивалась слабостью музыкального слуха, и те несколько голосов, которые его поддержали, сумели быстро довести песню до полного фиаско.

— Ну, давайте, запевайте какую-нибудь! — призывал он сопутешественников.

— «В сокрушении сердечном страстотерпца помяни…» — тонким голосом запела старушка в платочке, одна из наиболее частых посетительниц исповедальни. Песню ей подсказала Черная Мэри; однако ни ритм, ни содержание не отвечали радужной настроенности путешественников, кроме того, большинство пассажиров не знали слов; пение быстро увяло.

— Форейтова! — радостно дал команду Майор. — Для чего же у нас тут опытная певица на хорах? Ну давайте, не стесняйтесь!

Польщенная Форейтка выпрямилась на сиденье:

Священник, сидевший впереди, раздраженно оглянулся, соседка ткнула Форейтку в бок.

— Мы едем по святым местам, такое лучше не надо. Не знаете ли вы что-нибудь… более богоугодное?

Форейтка кивнула в знак согласия:

— Остановите, скорей! — крикнул чей-то голос сзади.

— Опоздали, — сообщила соседка. Автобус затормозил, сделали краткую остановку «для освежения», как объявил Майор. Перепуганную жертву вывели, Софи в негодовании стала искать себе другое место — подальше от провинившейся паломницы.

Богдан тоже вышел. Какое облегчение — душистый лесной воздух после спертой атмосферы внутри автобуса. Пассажиры прохаживались или стояли поблизости от машины, порой кто-нибудь бросал на Богдана странноватый взгляд. Что такое творится вокруг него с недавних пор, отчего Богдан чувствует себя будто отделенным от других? Чем он дал повод? — Он горько усмехнулся про себя: куда канули времена, когда чувство обособленности доставило бы ему возвышенную радость!

Магиерка, по-видимому угадав мысли Богдана, незаметно подкатился к нему. На шее у него болтались на шнурке два полотняных мешочка.

— Вы случайно не заметили здесь медвежьей ягоды? Или хотя бы подбел? Завтра полнолуние, некоторые травы надо собирать во время полной луны, если хочешь получить правильное воздействие. Медвежья ягода против недержания еще лучше, чем чистец: если бы бабуля сказала словечко…

«Слава богу, Магиерка снова входит в правильную колею», — подумал Богдан.

Поехали дальше; старый, с плохими рессорами автобус дребезжал и сотрясался. От мотора несло бензином. Но картина, которую являли собой пассажиры, мало чем отличалась от салона роскошного кара с иностранцами: как провидчески догадалась директриса уговорить доктора из замка принять участие в поездке! Старинный черный саквояж доктора не закрывался: порошки, таблетки, даже шприц для инъекций наготове.

Водитель затормозил перед красно-белым бревном через дорогу.

— Объезд! — торжествующе возопил Майор. Настал его час: волнуясь, он развернул свои карты, попросил некоторое время для их изучения и наконец представил на рассмотрение впавших в апатию пассажиров два варианта решения.

— Обе альтернативы имеют свои выгоды и невыгоды, причем как морфологического, так и рельефного характера. Я собираюсь дать краткую характеристику обеих подлежащих обсуждению трасс объезда. Предлагаю затем проголосовать, решение принимается простым большинством голосов…

— Поехали хоть через Тьмутаракань, только чтоб выехать куда-нибудь, — раздался умирающий голос с заднего сиденья.

— Я хотела бы попасть в областной центр, — промолвила Бархотка; но глаза ее смотрели пусто. После возвращения из больницы она помолодела, лицо утратило выражение холодной тоски, след мучительных воспоминаний; она ни разу больше не болела, у нее появился аппетит. — Я хотела купить джемпер для Ирки, он очень любит джемперы. У меня есть на что купить! — Она наклонилась к пани Софи и, приоткрыв сумочку, показала конверт с бонами. Понизила голос до шепота: — Если я достану хороший джемпер, какой я себе представляю, я сделаю исключение и сегодня же вечером занесу его Ирке. Если у него много работы, я просто постучусь и оставлю сверток на пороге. А он его найдет…

Веселье в автобусе сникало — зато шум его нарастал там, где этого можно было менее всего ожидать: в опустевшей Иерусалимке.

Перк в порыве великодушия извлек из своей половины шкафа бутылку, они влили остаток водки в вино, что привело к созданию напитка не только со специфическим вкусом, но и с быстрым проникающим действием.

— Пей, старик, пусть нам будет хорошо! Чего нам не хватает? У нас тут вино, а у них там… то-то и оно. Целый день трястись в автобусе: вечером у них головы будут с пивной бочонок.

— А чего ты у меня на ноге сидишь? — Йонаш допил стаканчик.

— А какая разница? Лапа у тебя все равно мертвая, ничего не чувствуешь, — успокоил его Перк.

Ветер, колыша ветки клена, обсыпанные девственным цветом, наклонял их в окно; раскидистое дерево звенело от птичьего гомона.

затянул Перк грубым голосом, давно отвыкшим от пения.

— Трактирщик, наливай! — крикнул Йонаш. Перк стоял перед ним, опираясь на костыль, другой рукой отбивал такт.

— Мы тут в себя принимаем, а они там разве что наоборот! — Он чокнулся с пациентом.

— А теперь еще про попа!

ревел Перк что было мочи, так что в кроне клена замолкли в гнезде юные зяблики.

— Йо-хо-хо! — крикнул Йонаш, в буйном веселье взмахнул рукой, перекладина над ним лихо раскачивалась.

В помещение влетела сестра Агея:

— Вы что тут вытворяете, старики? Вы мне весь дом перебунтуете! Теперь Шлёсарка внизу требует, чтобы я ей купила ликер!..

Шлёсарка уже лежала на первом этаже в общей палате тяжело и продолжительно больных. Две комнаты на шесть коек, каждая в крыле здания, одна женская, другая для мужчин. Прочие обитатели дома будто инстинктивно обходили эти двери. Может быть, случайно, но именно эти два больших помещения находятся ближе всего к часовне, где в ризнице, под покровом из черного бархата, прислоненные к стене, стоят погребальные носилки.

Нащупав звонок, Шлёсарка упорно его жала, и ей было слышно, как он дребезжит на втором этаже, в комнате сестер. Когда звон наконец умолк, сюда через приоткрытое окно донеслось пьяное мужское пение.

Появилась Агея.

— Так как насчет бутылки, сестра? Я заказывала яичный ликер.

— Я сегодня здесь одна, вы же знаете — остальные поехали на экскурсию. Мне нельзя бегать по лавочкам, вдруг кому-нибудь станет плохо?

— А пусть Тонек-слесарь сбегает!

Случайно Тонек в самом деле собирался в городок; Агея заколебалась: она хорошо знала, что Шлёсарка будет добиваться своего нещадно, хоть до вечера.

— Деньги есть у вас? — спросила она, сдаваясь.

Шлёсарка подозрительно обвела взглядом неподвижные фигуры на других койках, заговорщицким жестом подозвала сестру поближе к постели.

— Под подушкой лежит сберкнижка. Пусть Тонек снимет три сотни и купит яичный ликер да бутылку тминной. И еще вишневку, что ли.

— Но нужно знать шифр, чтобы снять деньги с книжки.

— Я не хочу, чтобы они узнали. — Шлёсарка стрельнула глазами по соседкам. Те лежали, не реагируя, помимо хронических болезней пораженные глухотой, глаукомой, парализованные, полностью предоставленные заботам других. События проходили мимо них, подобно бледным невыразительным теням, только одна старушка в углу у окна непрестанно вполголоса причитала, и врач не мог сказать почему, да и она сама уже того, наверное, не знала. Во всей Иерусалимке, пожалуй, никто не одинок так безнадежно, как люди в этих двух больших общих палатах, однако эти палаты упрощают обслуживание, расширяют больным возможности контактов.

— Уж не думаете ли вы, что вас могут обокрасть?

— Я никому не доверяю. Не скажу шифр.

Агея пожала плечами, ее давно уже не шокировали аномалии и дурные привычки стариков. Получив водку, Шлёсарка, как обычно, напьется до немоты. Алкоголь уже не усугубит ее болезни, а со своими сбережениями каждый в конечном счете волен поступать как ему вздумается. Ведь из этой комнаты — всего одна дорога, и ведет она к месту краткого временного пребывания: с двумя свечами в головах.

— Без денег Тонеку ликер не отпустят.

Шлёсарка выдержала яростную внутреннюю борьбу.

— Бумажку и карандаш… — Она приподнялась на локте, враждебным оком обвела неподвижных соседок, нацарапала шифр. — Только пусть Тонек бумажку никому не показывает!..

Экскурсанты уже выходили из прославленного храма — цели их паломничества, сильные впечатления притупляла усталость. В другие дни они об эту пору покойно укладывались отдыхать после обеда, а сегодня их ждет долгое путешествие. Как хорошо, что большая прогулка бывает лишь раз в году! Но потаенную мечту об уютной домашней постели перевешивала общая тайна: скоро, скоро произойдет историческая встреча, и они — ее коллективный организатор. Все они знают, лишь один — тот, кому до счастья рукой подать, до сих пор ни о чем не догадывается.

Они выходили из церкви, стоящей на холме, над городом, воспарив духом в сознании собственного коллективного благородства. Никогда еще в Иерусалимке так дружно не тянули за один канат…

Что там с Композитором?.. На мессе в храме, ради которого они ехали, он не присутствовал, по дороге у него, бедняги, опять начались спазмы; больной желудок плохо переносит длительные переезды. Так что пришлось ему остаться в автобусе.

В ряду экскурсионных автобусов они уже распознали свой, и камень свалился с сердца: приступ явно прошел, Композитор прохаживался на стоянке неподалеку от машины. Счастливый обладатель билетика, на который уже сегодня падет главный выигрыш: и это они приобрели для Богдана лотерейное счастье.

Майор посчитал пассажиров, одного не хватало. Черная Мэри! Кто-то видел, как она стояла на коленях перед алтарем, когда обедня уже отошла и все выходили из храма. Послали за ней — новая задержка.

— Очеса возводят к небесам, а ногами стоят на песке: подвигнется земля и падут они, глядючи в небо, — ругался священник, — одним словом, никакого толку от старушечьей набожности; хорошо еще, что господь бог милосерд, он не будет им каждое лыко ставить в строку…

И снова они ехали краем. Мнимо неприметные взгляды как в фокусе сходились на Богдане, его спутники все больше действовали ему на нервы. Что я, экзотический зверь, опасный сумасшедший или прокаженный? Почему, черт подери, я стал объектом вашего внимания? Одна только вещь сбивала его с толку: в лицах перешептывающихся людей не было и тени враждебности, скорее в них читалась потаенная радость.

— Когда-то я стала причиной его несчастья, но теперь я поправлю дело, — шептала Форейтка соседке. Вторую половину мысли она оставила для собственного употребления: если посмотреть, так Композитор — единственный человек, которого я из всей Иерусалимки, черт его знает почему, по-настоящему люблю…

Несмотря на то, что дорога на Каменный Осек не должна была представлять никаких проблем, Майор неустанно сверялся с картами, о чем-то сложно договаривался с водителем. Они свернули с главного шоссе, проехали лес, и автобус остановился на краю большого, поросшего травой поля.

— Гигиеническая остановка! — возгласил майор с многообещающей улыбкой. — А теперь, если позволите, — обратился он к путешественникам, когда они опять собрались у автобуса, — я приготовил для вас маленькое интермеццо, какое в жизни не часто случается: я выбрал трассу движения таким образом, что мы оказались на пехотном полигоне.

— Но зачем? — застонал священник. — Если вы планируете предпринять атаку с перебежками, выбросьте эту идею из головы, мой дорогой.

Майор великодушно пропустил мимо ушей это ироническое замечание.

— Вот та деревянная конструкция вдали, напоминающая одиноко стоящую избушку, на самом деле — стенка с окном на полосе препятствий. Боец при взятии города должен преодолевать физические преграды, например, проникнуть в находящееся на высоте окно, причем в полном обмундировании. Тренировку такой атаки удобно проводить… Куда лезешь? — прикрикнул он на Лойзку: она незаметно пробиралась вдоль автобуса с намерением проникнуть внутрь к водителю.

— А теперь следуйте за мной!

У части экскурсантов не хватило духу отказаться, остальные строптиво стали садиться в автобус.

— Поехали, ведь нас ждет Каменный Осек!

— Пехотные окопы, друзья! — взывал Майор. Виргинию и Бернарду полигон, к удивлению всех, заинтересовал. Они держались поблизости от Майора.

— Кто угадает, почему мы роем окопы зигзагом, а не по прямой, как было бы легче? Представьте себе, что противнику при атаке удалось бы такой окоп обойти: тогда из одной точки он очень просто уничтожил бы из пулемета всех защитников, причем, заметьте, без малейших трудностей.

Экскурсанты припали к стопам священника: только его авторитет мог воспрепятствовать Майору провести небольшие маневры на местности.

— Сольферино[44] вы с нами уже не выиграете, Майор, в лучшем случае кто-нибудь свалится в окоп, как подстреленный. А подстреленный у нас тут один уже есть. Занимайте места! — воззвал священник, будто говорил проповедь с кафедры в церкви. Кучка освобожденных пленников радостно затолкалась в автобус.

— Каменный Осек — пять километров, — прочел кто-то громко надпись на дорожном указателе. Возбуждение достигло апогея, доктор не успевал извлекать из саквояжа медикаменты, Бернарда давала запивать их чаем из термоса. Путешественники были уже не в силах владеть собой, к Богдану поворачивалось несколько голов зараз. Напрасно искал он изъян в своем туалете и даже тихонько попросил у пани Софи зеркальце. На прямо поставленный вопрос он получил уклончивый ответ. Черной Мэри, которая не спускала с него глаз, он, не выдержав, показал язык.

— Я надеюсь, на обратном пути Софи догадается уступить место рядом с Композитором Чардашке, — беспокоилась Черная Мэри. Она ни одной минуты не сомневалась в том, что они Сандру сразу заберут с собой.

Пани Петрашову попросили как-нибудь нейтрализовать возможную речь Майора по приезде: она позволила бы Сандре выиграть время для проведения незапланированной акции: бегства, мнимой болезни, кто знает, какой фортель выкинет она при своей богатой фантазии.

Заведующий домом мягко пожурил коллегу из Иерусалимки за то, что она не известила его заранее о своем приятном визите: они приготовили бы хоть скромное угощение. Но пани Петрашова предпочла довести игру до конца и даже здешнему директору не выдала истиной цели посещения: пусть сюрприз будет полным.

Гости нетерпеливо разгуливали по дому, заводили разговор с местными обитателями, заглядывали им через плечо в комнаты. Зал, столовая, — но Сандры нет и в помине. Взгляды с сомнением начали обращаться к Форейтке. Магиерка больше не мог выдержать:

— А живет у вас Принцесса Чардаша?

— Вы имеете в виду Графиню Марицу? — быстро сообразил заведующий. — Как раз сегодня ее нет. Она уехала.

Порыв разочарования пронесся по рядам гостей.

— Куда же?..

— Куда-то погулять! Заскучала у нас — захотелось на время сменить обстановку…

Как будто со звоном рассыпался стеклянный замок: оглушающая тишина после катастрофы.

— …Старикам, видно, суждены одни разочарования…

— …В такую даль ехали, зря, значит, мучались?..

— …Так всегда бывает, когда мероприятие не продумано заранее со скрупулезной точностью, исключающей случайности, — проговорил Майор с плохо скрываемым злорадством; чего, мол, еще ожидать от периода разброда, когда самоуправление обезглавлено…

— Не мог к этому кто-то приложить руку? — сказал Фильц. Но он тщетно подыскивал объект для потенциальной жалобы.

У Черной Мэри, обманутой в своих надеждах, из глаз брызнули слезы.

Только теперь Богдан наконец пришел в себя от потрясения.

— О ком вы говорите?

Уже не было смысла скрывать от него факты. Он раздвинул обступивших его людей, подошел к директору, крепко схватил его за руку.

— Она… она действительно здесь живет?

— Уже с зимы.

Богдан взялся за сердце. Заведующий его поддержал. У Богдана перехватило голосовые связки, похолодели руки, ему показалось, что на секунду он даже ослеп.

— Надо собираться обратно, — услышал он голос директрисы.

Со всех сторон посыпались советы: оставить Сандре письмо, пригласить ее в Иерусалимку, дождаться, пока она вернется… Нет, не надо, возражали некоторые. Значит, отказаться от участия во встрече, которую мы так старательно готовили…

— А почему я должен ей писать? — проговорил наконец, ко всеобщему удивлению, Богдан. Он прошел из конца в конец коридор, строгий, отрешенный, он выглядел почти уязвленным. Все остолбенели. Вот какова благодарность за всю их доброту, за то, что они, единственно ради блага Композитора, сделали такой конец?

Они садились в автобус, поникшие, неразговорчивые, обиженные, болезненно ощущая черную неблагодарность Богдана. Будто пала на них внезапно тяжкая усталость. Скорей бы уж добраться до дома и отдохнуть…

В течение всего обратного пути почти никто не заговорил с Композитором.

Наконец автобус остановился перед Иерусалимкой, половину пассажиров сестрам пришлось расталкивать: они уснули, несмотря на неудобство положения. Проголодавшиеся путешественники с облегчением проследовали в столовую, некоторые по своим комнатам. В одной из комнат слышались разудалые голоса. Дверь распахнулась, на пороге стоял Перк.

— Физкультпривет участникам! — крикнул он, выбрасывая свой костыль вверх, как винтовку при встрече почетных гостей. Богдан через его плечо заглянул в комнату. Там ка столике, возле вазочки с расцветшим волчьим лыком, сидела Сандра.

— Ну ладно: где вы шатались столько времени? Я вас жду уже с обеда!

Он тщетно пытался ослабить воротничок, наконец прохрипел что-то невразумительное.

— Выпейте, а то вас не поймешь. — Она подала ему стакан. — Я думала, мы выпьем со свиданьицем, — и щелкнула пальцем в горлышко пустой бутылки.

пел в буйной радости Перк, отбивая такт костылем. Краска наконец вернулась на лицо Богдана; ее стало даже несколько больше, чем сначала. Он вытянулся, руки по швам.

— Как вы поживаете? — осведомился он чопорно. — Я надеюсь, вы чувствуете себя в Каменном Осеке лучше, чем в Иерусалимке…

— Почему бы нет? Но здесь было забавней. Пан Магиерка! — крикнула она, увидев в открытую дверь семенящего мимо деда. — Вы не раздобудете мне кота? Непостижимо, но я опять лишилась Матоуша. А ведь в Осеке нет никакой пани Софи!

Теперь Богдан мог лучше рассмотреть Сандру: она похудела, сквозь наигранную непринужденность из запавших глаз глядела старческая усталость, невезение протекших месяцев — последний жизненный шанс, который уже никогда не повторится.

За окном сгущались сумерки, мелькнула летучая мышь. Богдан старался выглядеть равнодушно-безучастным.

— Как вы попадете отсюда домой?

— Я бы тоже хотела это знать.

В коридоре загремел звонок, сзывающий к позднему ужину.

— Слава богу! — Сандра спрыгнула со стола. — Я надеюсь, мне по старой памяти дадут тут поесть: я голодная как волчица…