Окно в конце коридора сегодня подарило надежду, что долгая зима стала наконец отступать: на фоне разорванных туч Богдан увидел большую стаю кружащих ворон. Что это — неискоренимый педантизм — связывать предвестие новой весны именно с этим, и никаким другим зрительным образом? Что в этом такое: в водосточной трубе где-то с фасадной стороны дома гулко бьются струйки талой воды, в низко летящих тучах еще держится снег последних метелей — а вот испытываешь внезапное облегчение: сегодня утром можно перевернуть страницу, подвести черту под длинной чередой полупечалей на фоне постоянной неудовлетворенности. Почему бы его должно беспокоить, что заставкой вверху новой, еще пустой страницы книги жизни служит черная стая ворон?

Та же картина, что в это время в прошлом году. Современный мир за воротами дома неустанно отбрасывает старые добрые формы и придумывает новые; только природа, по счастью, консервативна: может быть, поэтому Богдану в ней хорошо, здесь он чувствует себя своим.

Наконец-то будет положен предел замороженной тишине снаружи, уравновешиваемой замкнутым роением под крышей дома: все неприятней становилось ему встречать на каждом шагу обитателей Иерусалимки, уныло слоняющихся без дела. Еще год назад в то же время он следил за ними с оттенком злорадства: вы с тоской высматриваете солнце и не подозреваете… Выдержать натиск осенних болезней нелегко, но куда беспощадней весна: вместо прелестной лесной феи в цветочном венке Иерусалимку регулярно посещает скелет с косой на плече. В этом году Богдан впервые поймал себя на том, что ждет весны с таким же неотступным упорством, как и остальные: видимо, сказывается все чаще посещающее его чувство усталости, вялость. Но может быть, в этой неуклонной адаптации к поведению большинства выражается подсознательное стремление преодолеть не оправдавшее себя одиночество. Срабатывает инстинктивная реакция страха: посреди толпы человеку не грозит такая опасность, как если бы он надменно стоял с краю или поодаль.

Форейтка тоже заметила стаю ворон, кружащую над прудом. Вольные птицы, им в этом высоком синем проеме неба местность видна далеко окрест, им принадлежит наступающая весна и весь мир. Обеспеченными тылами Иерусалимки не стоит пренебрегать, когда край исчезает под холодной белой пеленой, но сегодня в воздухе запахло сладким предчувствием авантюры!

Форейтка пошла прогуляться по шоссе. Проселки об эту пору непривлекательны: грязь и снежное месиво плохо сочетаются с обувкой, находящейся при последнем издыхании. В полях сейчас не встретишь ни души, а Форейтка любит видеть человеческие лица — за исключением тех, что заполняют пустоту между служебной фуражкой и зеленым мундиром.

Местность потряс удар, проникающий в самые легкие; когда Форейтка подняла голову, по небу на большой высоте двигалась серебристая точка. Густую синеву небесного проема она разрезала пополам белой лентой — по дуге, будто проведенной циркулем. Бабка остановилась и с радостным интересом наблюдала, как тонкая линия постепенно закучерявилась, материализовалась в огромный зовущий палец. И внезапно Форейтка почувствовала, что решение принято: она подвернула слишком длинные рукава ватника, взятого взаймы у Магиерки (все равно дед почти не выходит, не ждет на дамбе почтальона, а лекарственные травы еще не растут) — и решительно зашагала в сторону городка.

К остановке на площади подходил пустой автобус, бабка без колебаний смешалась с кучкой ожидающих. За спиной у пассажиров пролезла в автобус, устроилась с комфортом на заднем сиденье — и поехали. Вот когда человека перестает веселить риск и он начинает тосковать по покою — это и есть признак настоящей старости.

За окнами убегал, подрагивая, отсыревший пейзаж, снегу здесь, под горами, не было и в помине. В автобусе было тепло и душно, шум мотора убаюкивал, а с прошлого года, как ни крути, на узенькой спине Форейтки прибавился еще один крестик; из дремоты ее вырвала только чья-то энергичная рука, легшая ей на плечо. Она взглянула — и помрачнела: знакомая эмалевая бляха с надписью «Контролер», и на женском жакете! С мужчинами еще как-то можно договориться, мужики иногда бывают отзывчивы на острое словцо, но видали вы когда дородную сорокалетнюю контролершу с чувством юмора?

Задень пальцем бочку с дегтем — и скоро весь в нем завязнешь. Конечно, и милицейская машина на площади районного центра уже тут как тут? Нет, денег у нее на билет нету, а на штраф тем более. Она их не ворует.

— А вы, бабуся, откуда к нам, собственно, пожаловали?

Святой Тадеаш, защити, из первой весенней пробежки вернуться с полицией в первый же день, не успело еще солнце зайти? Вот смеху будет тамошним злоязычным бабкам, вроде Шлёсарки! Так плохо начинать новый божий год!

— Дом пенсионеров в Каменном Осеке.

Они как раз туда едут: пусть бабуся садится в машину, дома у нее, конечно, есть деньги, или у нее вычтут из причитающихся ей карманных денег в следующем месяце.

— Как вам не стыдно, насильничать над старым человеком! У вас разве матери никогда не было? Родительницы, производящей детей в муках, воспитательницы сынов народа нашего? Вот вы как показываете силу плеча правосудного, на бедных?

Час спустя синий «седан» остановился перед старинным зданием, заросшим плющом. С бедным человеком жизнь не церемонится, и что он себе сам на этом свете не раздобудет хитростью, небеса ему не пошлют. Главное, не допустить, чтобы ее доставили домой на этой проклятой полосатой машине, которую за километр узнает даже обитатель Иерусалимки с катарактой глаза: выставляют тебя в ней на обозрение, будто в витрине. Эх, жаль, прошли времена, когда людей возили в старом добром, не бросающемся в глаза «зеленом антоне».

Ни с того ни с сего Форейтка на ходу вдруг рухнула, как подрезанная. Волнение в коридоре, возбужденные голоса хозяев дома. Она почувствовала, что ее укладывают на диван в кабинете. Догадки местных: скорей всего больная; истощение от голода, полиция нынче не имеет ни капли жалости… Кто-то закрыл дверь перед носом любопытных.

— Это не наша пансионерка…

— Мы так и думали…

Чей-то голос звонил врачу — его не было, пошел по вызовам.

— Что же с ней делать? Отвезти в больницу?

— Едва ли стоит беспокоиться: по-моему, она симулирует…

«Чтоб тебя разразило: жаль, не могу я тебе сказать пару теплых слов, зеленомундирник…»

Работник охраны общественного порядка начал проявлять нетерпение, у него есть и другие обязанности, чем сидеть тут и ждать у моря погоды.

Наконец прозвучало мудрое слово: когда придет доктор, заведующий даст знать, кто это и что с ней. Пусть бабка отоспится, а там видно будет…

Уголком глаза Форейтка увидела, как зеленая спина двинулась к выходу, слава богу, — ведь это нахальство, вопиющее к небу, требовать свою сатанинскую деньгу с больной старой женщины, лежащей без сознания.

— Ну, бабуся, а теперь кончайте представление! — Инстинктом человека, много повидавшего в жизни, она угадала не менее стреляного партнера. В домах старости они оба профессионалы, а в некоторых положениях просто необходимо слово прямое и чистое, как рейнский золотой. Она открыла глаза, села.

Иерусалимка, ясно. А была ли она там в прошлом году летом?

А то как же! Она там, почитай, уже пять лет. Иной раз, правда, и нет ее, само собой…

Заведующий вышел, но вскоре вернулся. Через минуту в дверь постучали, Форейтка чуть не поперхнулась от неожиданности.

— Принцесса Чардаша! — крикнула она.

Перед ней не дыша стояла Сандра.

— Что-то вас поубавилось, бедняжка, ведь вас едва половинка. — Форейтка ее обсмотрела внимательно. — На какое-то время бывает нужно оставить Иерусалимку, но покинуть ее насовсем — грубая ошибка: в нашем возрасте это добром не кончается.

Заведующий вздохнул с облегчением: человеческие отношения должны строиться на принципе fair play[42].

— …Вы же не думаете, что я теперь здесь живу, — сказала Форейтке Сандра, когда они вдвоем вышли в коридор. — Я приехала на пару дней навестить свою давнишнюю приятельницу, — заговорила она быстро и даже, против своего обыкновения, временами хватала бабку за рукав. — Мы долгие годы тянули с ней лямку под одним директором, и Лилиан…

В бумажной салфетке Сандра держала кусок сладкого пирога от обеда, худые ноги болтались в домашних туфлях — Форейтка помнила их еще по Иерусалимке: потрепанные домашние туфли на неудобных высоких каблуках со свалявшимися розовыми помпонами…

На следующий вечер Форейтка объявилась в Иерусалимке, как будто пришла домой, прогулявшись вокруг пруда.

— Весна еще так не продвинулась, как я думала. Пришел марток, надень семеро порток. Вот я и опять тут как тут! Что у нас вкусненького к обеду?

Едва поев, она забарабанила в дверь к Магиерке.

— Вот, дедушка, возвращаю вам в целости и сохранности ваш макинтош. — Но у нее прямо на лбу было написано, что цель посещения иная, и он вскоре ее узнал.

— Господи боже ты мой! — Дед всплеснул руками, на лице его впервые за долгое время появился отблеск былого интереса.

— Узнай про это Композитор, он бы тут же побежал в часовню и всю ночь играл на органе. Радость-то какая…

— Павлусу — ни-ни! — строго сказал Магиерка. — Это вещь, как говорится, деликатная. Вроде хода в часах: тикает в них помаленьку, и при этом все висит на волоске. Сунешься в механизм неловко — и замолкнет он навсегда. Прояви, бабка, христианское милосердие, держи язык за зубами; тут надо сперва посоветоваться, есть же у нас люди просвещенные, специалисты в области человеческих душ…

Священник отрицательно помахивал щеками; с прошлого года они у него как-то еще больше обвисли. Он громко пыхтел, вздыхал и охал, но выслушал Магиерку до конца.

— Такое дело надо обмозговать. Пока же пусть Форейтка держит язык за зубами.

На следующий день за обедом, прежде чем подавальщицы разнесли суп, в столовой царила необычная тишина. Несмотря на то, что музыка играла, как обычно, обедающие по большей части перешептывались. Черная Мэри с соседкой; от волнения ее глаз все время лез вбок и вверх. Пани Софи с Майором, на губах которого прочно обосновалась отрешенная, чуть горькая усмешка (с той поры, как он не стоит во главе правления, он рассматривает события под несколько ироническим углом и чуточку свысока: во что все может вылиться, если вещи не направляются его мудрой и крепкой рукой, как не в хаос, который позднее станет неуправляемым?). Даже Бернарда с Агеей за столом в углу; широкие чепцы не позволяли им шептать друг другу на ухо, им пришлось придвинуться нос к носу, и они сидели, будто пара голубков.

Вошел Богдан, разговор прекратился, головы отодвинулись.

Скоро вся Иерусалимка была в курсе дела. У Богдана здесь не было врагов, а Сандрину экстравагантность время окутало дымкой снисходительности, даже в сердце пани Софи. Прошлым летом ее лицо опалило балканское солнце; никто из этого дома уже не поедет к морю, ни Композитор, ни Сандра: с высоты собственного бессмертного впечатления люди иногда снисходительнее взирают на счастье, грозящее их ближним.

И не одна она поддалась удивительной волне доброжелательности.

День Света приближается, билось в голове Черной Мэри. Медленно близится день, когда трубы ангельские вострубят райскую музыку и душа Черной Мэри белой голубкой вознесется на небеса, колеблющимся язычком пламени в свете свечей. И вопросит Господь Всемогущий: Дщерь земная, по имени Каниокова Розмари, какие дела христианские оставила ты после себя на земле, что дают тебе рекомендацию на пользование вечными радостями? И она ответит: Проживавших со мною в одном доме я честно, кто в том нуждался, в путь на небеса собирала, козни мерзавки Шлёсаровой Анны я по-христиански несла, как тяжкий крест, любовь Композитора я поддержала, ибо любовь эта по причине солидного возраста жениха уже не может быть любодействованием перед светлым ликом Твоим, Господи Боже…

И даже ревизора Фильца общий энтузиазм Иерусалимки отвлек от беспокойства по поводу злокачественной болезни, которая может его поразить. Ведь пани Сандра в день его семидесятипятилетия продекламировала ему стихи! В тот день он достиг вершин почета, который мир мог ему оказать: если бы Сандра очутилась в опасной ситуации, он пошел бы за ней в огонь! Как бы ему хотелось, чтобы она жила в Иерусалимке еще сто лет, пока его липа разрастется до благородной раскидистости и в жаркие дни будет отбрасывать благодатную тень. Перед глазами Фильца по временам мелькала латунная дощечка, прочно вросшая в кору дерева:

Ты искусством своим человечеству радость дарила,

Ныне под деревом сим сиди, отдыхай счастливо.

В честь и на радость высокочтимой пани

Александре Калайовой посадил и вырастил лета

                                                     господня 1967

Магиерка интуитивно пришел к выводу, что самое лучшее — устроить совещание тех жильцов, которые более других болеют за Композитора и Чардашку. Недовольное оханье священника можно было истолковать как знак согласия. Майор сначала удостоверился, что не будет присутствовать Григерек и что собрание проводится не по линии самоуправления: в таком мероприятии он не мог бы участвовать из принципа. Пани Софи для верности натянула свои митенки (Магиерка даже заволновался: уж не считает ли она все это дело просто занятной карточной игрой). Впервые в истории Иерусалимки на совет был приглашен и Фильц, который повязал галстук, а также, бог весть почему, надел черные ботинки со шнуровкой (полуботинок у него не было). Позвали и Перка — может, потому, что у него как раз случился ходячий день, хоть от его участия не ожидали особого вклада, кроме пары колкостей. Форейтка присутствовала как главный свидетель, обнаруживший Принцессу Чардаша, однако ее стихией была скорее вольная природа, и в помещении, заполненном народом, причем из «чистой публики», она чувствовала себя не в своей тарелке. Последняя из присутствующих, Черная Мэри, добилась этой чести тем, что неутомимо следовала за Магиеркой по пятам, куда бы он ни направлялся.

Магиерка засек момент, когда Богдан вышел из дому с тростью в руке, из чего следовал вывод, что он отправился на дальнюю прогулку.

Совещание затянулось. Каждый считал своим долгом внести свою лепту в общую сокровищницу идей.

— Мы должны снова заполучить к себе пани Александру! — Фильц в галстуке осмелел. — Ее искусство — украшение нашего дома.

— Мужчины не очень разбираются в украшениях, — с щадящей сдержанностью промолвила пани Софи, — а ее фривольное искусство вряд ли спасет наши души; но пусть эта дама будет здесь. Только… если кто-нибудь из вас отправится к Чардашке просить, чтобы она вернулась, она скорее всего откажется. — В волнении Софи ножичком с филигранью срезала конец сигары и закурила. — Если бы ее не терзал стыд, она сама бы сразу попросила направление в Иерусалимку. Но стыд ее удерживает — ведь действительно срам: такой сначала шик, а потом пшик.

— Если прямо сказать Композитору, то может воспротивиться именно он, — высказался озабоченный Магиерка.

— Не забудьте, что, вдобавок, у нас здесь нет места, — сказал Майор немного в нос, солидно подняв брови. Будь это совещание регулярным заседанием правления под его руководством, прения выглядели бы совсем иначе: конструктивно, с заранее подготовленной повесткой дня. Впрочем, раз население в полном составе, не говоря уж об остатках прежнего правления, до сих пор не удосужилось прийти к нему с повинной, пусть побарахтаются в собственной беспомощности.

— Сандра может вернуться сюда лишь в обмен на кого-нибудь. — Софи не выпускала из рук инициативу.

— На Шлёсарку! — крикнула Черная Мэри, и все посмотрели вниз, откуда исходил голос. Идея понравилась всем.

— Они там рты разинут, когда Шлёсарка устроит представление и в столовой выставит голую попку, — сказала Форейтка. Пани Софи вскрикнула от испуга, но Форейтка с этой минуты стала чувствовать себя в неравном обществе благородных людей намного лучше.

— Правда, речь идет и о добром имени Иерусалимки. Что же, ждать, пока кто-нибудь умрет?

— Не умерли бы тем временем влюбленные! Откладывать такое дело нельзя. А кто у нас на очереди?

— Пожалуй, бабка Гадрбольцова из лежачего отделения.

— На нее я не стал бы полагаться, она нас всех в конечном счете переживет, — проворчал священник. — Будто вы не знаете, что я ее уже четырежды соборовал, и все зря!

Фильц в глубине комнаты уже давно переминался с ноги на ногу, вертел шеей, тяготясь галстуком. Наконец, подняв руку, он попросил слова.

— Что, если представить дело так, будто бы в Каменном Осеке проводится хозяйственная ревизия, и министерство направило туда представителя от Иерусалимки в качестве члена комиссии и одновременно эксперта по финансовым вопросам?

— Но эксперт-то вы, а не пан Павлус!

— Можно было бы представить дело так, будто там перепутали и послали пана Павлуса!.. — Дрожавший поначалу голос Фильца окреп, но предложение, в связи с его сложностью, было единодушно отвергнуто.

— Мы должны свести их и оставить наедине, и чтобы ни один ничего не знал заранее, — взял наконец слово священник, и в голосе его явственно прозвучала интонация сводни.

— Легко сказать, только Каменный Осек не за гумном лежит!

— А ведь у нас есть в запасе экскурсия, что осталась от прошлого года. Каждый год мы куда-то ездили, только в прошлом году — нет. Организуем поездку по святым местам, например, к Святой Троице, а потом завернем к какому-нибудь замку с заездом в Каменный Осек, будто приехали поглядеть на своих собратьев по возрасту.

— Гениальная мысль, пан декан! — Софи раскрыла объятья. — Вы поистине наш духовный пастырь!

Майор прикусил губу. Как такая простая мысль не пришла в голову ему самому, опытнейшему организатору? Единственное, что его оправдывает: он уже не председатель правления…

— Хорошая мысль, — произнес он вслух. — Особенно, если мотивировать посещение Каменного Осека обменом опытом.

Черная Мэри вырвалась вперед.

— А что, если это преподнести как большой сюрприз нашему Композитору? Там же есть часовня? Мы бы приехали в Каменный Осек, а Принцесса Чардаша лежала бы там в часовне в гробу, и свечи бы в головах горели. Мы бы подвели пана Павлуса, и тут бы Сандра встала из гроба и бросилась ему на шею. Вот был бы ему радостный сюрприз!

Перк, сидевший на постели Магиерки, стукнул костылем в пол.

— А что, если бы в гроб легла Черная Мэри, а мы бы на месте забили крышку гвоздями? То-то был бы сюрприз — уже для нее!

— Ну, хватит, это вам не комедия! — Священник заохал, возвел очи горе, шапочку с антенной свирепо надвинул на ухо. — Эта бабка укоротила мне жизнь на несколько лет, даже в Иерусалимке от нее спасу нет, — жаловался он присутствующим, как будто Черной Мэри тут и не было. С минуту он честил ее на все корки: снова он был ее хозяин, а она — его нерадивая экономка.

— Композитор возвращается! — крикнул Магиерка, глядевший в окно. — Тихо! — он приложил палец к губам, и все понизили голос, словно Богдан мог услышать их с той стороны залива.

— Значит, договорились. Но Павлусу ни гугу!