Сестра Бернарда, как обычно поутру, высоко подняла подушки Йонашу, чтобы ему удобнее было смотреть в окно на мир. И ведь было на что смотреть! С ветвей развесистого клена слетает лист за листом. Желтые, оранжевые, карминно-красные. Дунул ветер, двухцветный листок, танцуя, опускается вниз, потом зацепился и повис вертикально на стволе. Опять будет на что смотреть: сколько он там продержится? По мере того, как листва клена будет редеть, все больше будет открываться меж ветвями небо. Скоро уже снова поплывут вдали тучи, время вспрыгнет на них, как на лошадок, побежит скорей. Тучи, розово озаренные восходящим солнцем, бывает что красивей? В небе начнут совершаться великие и тайные дела, превращения форм и света, весь мир придет в движение, и всемогущие, надменные люди ничего не смогут с этим поделать: ничтожны они перед лицом природы, даже те, которые ходят! И душу Йонаша заливает божественный восторг, и Йонаш на четверть часа забывает, что прикован к постели уже пятый год.

Пестрый кленовый лист, чудно зацепившийся за кору дерева, наконец упал. Йонаш подтянулся на перекладине.

— А что это Магиерка у нас не показывается?

Перк, сидя на койке, вдумчиво перебинтовывал свои ревматические ноги, по комнате разносился едкий запах ихтиоловой мази.

— Откуда мне знать. В обед съест свою еду, а то и нет, и уходит, даже людям толком в глаза не посмотрит. Я тут как-то заходил к нему, мяты попросить, он сам говорит, что она хороша от ревматизма, — нет у него…

Йонаш какое-то время крутился и так и эдак.

— Сегодня у меня явно болят ноги, будто они живые. — Он откинул перину, ущипнул себя за ляжку, глаза у него победоносно засверкали. — Знаешь что? Пойду-ка я на деда поглядеть!

— Не дури, — испугался Перк.

— Пойду, и все тут, а ты меня проводишь.

— Одумайся! Свалишься в коридоре, еще разобьешь черепушку. Я кликну Бернарду, пусть приедет с тележкой.

— Ни в коем разе. Сегодня у меня в ногах большая сила; подай костыли.

Перк помог ему облачиться в длинный полосатый халат. Йонаш сделал полшажка, колени у него подломились, но костыли и Перк удержали его.

— Падал такой красивый красный лист и будто чудом удержался на стволе: знаешь, как вешают на дерево образок; и вот тогда я сразу почуял, что сегодня такой день, когда я пару шагов сделаю!

В коридоре их увидела Агея. Она перекинула руку Йонаша себе через плечо, с другой стороны его поддерживал Перк, и Йонаш скорее парил в воздухе, чем шел, но он победно улыбался и уверенно забарабанил костылем в дверь к Магиерке.

— Ставь воду на кофей, гости пришли! — крикнул он весело.

Магиерка, сидевший за столом, медленно повернул голову. Перед ним лежала раскрытая книга, но было видно, что он не читает. В комнате прибрано, нигде ни следа обычной производственной деятельности. Нет ни обрезков сукна, ни ниток, ни опилок, ни красок. Перк с Йонашем переглянулись.

— Я говорю: если гора не идет к Магомету…

— А тебе получшало, Алоиз… — помолчав, произнес наконец Магиерка бесцветным голосом. Йонаш едва узнал его: глаза будто отступили назад, в темные круговые тени, на ввалившихся щеках разрослась щетина в полсантиметра.

— Я у тебя маленько полежу, надо собраться с силами для обратной дороги. — Перк уложил Йонаша на кровать хозяина. — А я-то думал, ты свечку отливаешь. Она, видать, скоро понадобится.

Магиерка повернул к нему лицо, не отразившее ни малейшего интереса.

— Кому?

— Старосте. Кончается староста, — сказал Йонаш чуть ли не с укоризной. — И зачем ему понадобился этот мамона? Но две свечки, чтоб поставить в головах, ты ему сделай, какие получше, все ж таки еще весной он был у нас председателем правления…

— Ну да, он надорвался, когда разгружал в городке вагон с контрабандой, — поддержал разговор Перк. Взгляд его скользнул к жердочке между двумя полками: вдоль стены там раньше висели дюжины две пузатых карманов с разной сушеной травой. Несколько жалостно сморщенных мешочков висело там до сих пор, но их содержимое, по-видимому, иссякло, не получая пополнения.

За окном стояли четыре банки из-под варенья.

— А все этот нынешний деревенский гонор! — погрозил Йонаш в неопределенном направлении. — Сдается мне, что это дух Комарека явился для справедливого отмщения Старосте за его алчность и прямо на вокзале в городке подставил Старосте ножку.

— Дух никому не может подставить ножку: разве ты споткнешься об дым от цигарки? — нахмурившись, сказал Перк.

— Может не может, а только у Старосты лопнула грыжа, коробка сахару кувыркнулась в лужу, и батюшки мои, люди добрые, вместо сахару — приборы из нержавейки! — Йонаш лежа развел руками. — Железнодорожник покачал головой, милиционер тоже покачал… Ясное дело, в Кооперации из-под прилавка все можно продать, особенно в такой глухомани. Пана Навратила тем временем взяли…

Перк курил уже вторую сигарету: пока Йонаш выдавит из себя фразу, можно раз пять затянуться. Оба украдкой поглядывали на хозяина; тот слегка развернул стул в сторону гостей и утвердительно кивал постаревшей головой, но нельзя было понять, воспринимает он их повествование или нет.

— Само собой, Староста — плут прожженный: откуда, мол, мне было знать, что в коробках не сахар. Но к вечеру ему начало сверлить голову: пана Навратила взяли, значит, взяли и поставщика краденого товара. Где гарантия, что Навратил не продаст Старосту, раз сам по уши завяз? Целую ночь Староста прошатался в полях, да еще с грыжей, к утру вдобавок промок насквозь. Семьдесят ему давно уже стукнуло, а теперь воспаление легких, может, и успеет вовремя: в его годы из такой передряги лучше в чести на погост, чем живым в каталажку…

Магиерка сидел за столом. «Щетина на щеках — как из проволоки, еще неделя — и ее не возьмет никакая бритва», — озабоченно подумал Йонаш. С помощью Перка он принял сидячее положение, что стоило ему большого труда.

Молчание продолжалось, Йонаш недовольно поглядывал на Магиерку.

— Знаешь анекдот про портного?

Магиерка отрицательно покачал головой.

— Приехал, значит, в город новый портной. Приходит к нему клиент, говорит, так, мол, и так, выручай, салопчик и тулупчик моим дамам надобны, сарафанчики, пристали с ножом к горлу — вынь да положь. Понятно, говорит портной, приходите через две недели. Приходит тот, значит, через две недели, — пожалуйте, говорит портной: вот ваши сарафанчики. Это для пани Салопчик, а это — для пани Тулупчик. Как закричит на него клиент: — Ах ты дурак! Ведь мне был нужен салоп для моей Сарочки и тулуп для Фанчика!

За дверью все чаще слышалось шарканье подметок; самые нетерпеливые пансионеры уже направлялись в столовую.

— Может, чаю выпьете? — спросил Магиерка.

Гости отказались.

На замковой башне сипло пробили часы.

— Ну ладно! — бодро провозгласил Йонаш. — Побеседовали мы, посмеялись маленько, пора и подыматься. Перк, подсоби!

— Погоди минуту, — сказал Перк. — Что это ты вначале говорил про гонор деревенский? При чем тут Староста и его непочетная смерть?

— Еще как при чем! Когда я был молодой, людям в деревне на все про все хватало ножа и деревянной ложки. А теперь прикинь: сколько весят приборы из нержавейки? Нет, не будь у нынешней деревни такого гонора, не пришлось бы Черной Мэри готовить погребальные носилки Старосте, а другие люди не томились бы за решеткой…

И тогда Магиерка встал, подошел к окну, открыл внутреннюю раму.

— Нате, возьмите, — и подал каждому гостю по банке. — Наши молодые порося зарезали.

— Не дури, куда мне столько! — ужаснулся Перк. — Сам поешь.

— Неохота мне. У них там мяса — девать некуда, только намекни, завалят. Напишу открытку — и мигом прискачут, с полной машиной мяса…

После обеда Богдан в дверях поравнялся с Магиеркой. Проходя мимо ломберного столика под олеандром, Богдан остановился.

— Хорошо бы кофейку выпить! Не составите мне компанию?

В иное время Магиерка побежал бы за чашками, зажег бы в кухоньке газ и в конечном счете сам сделал кофе, — теперь он равнодушно смотрел на манипуляции Богдана.

На край окрест опустилась тишина, и будто уже сейчас начинало смеркаться. За влажной завесой тумана едва можно было различить монолитную хмурую кулису отдаленного леса. Динамик на стене молчал: во время послеобеденного отдыха музыку отключают из канцелярии во всем здании. Богдан, сидя за столиком, избегал глядеть на витрину: новое среднее стекло имело немного другой оттенок, чем боковые. Олень с надутыми рогами уже не стоял на полке: он исчез загадочным образом, прежде чем витрину успели вновь застеклить. На фигурках осела пыль. После визита Магиерки к сыну в новый дом к ним не прибавилось ни одной.

Они поздоровались со старым доктором из замка; он вышел из комнаты Старосты и уже в коридоре нацепил свою заношенную плоскую шапочку: никогда, даже в лютые морозы, никто не видел доктора в ином головном уборе. Сейчас он что-то втолковывал Агее, которая раньше долгие годы работала в больнице и в их доме отвечала за отделение лежачих. «Замещает по совместительству архангела Азраила, — подумал Богдан, — стоит кому-то собраться на тот свет и около него появляется сестра Агея».

Неспешные шаги доктора затихали в нижнем конце коридора.

Песочные часы. Старая картина вновь вернулась к Богдану с внезапной настойчивостью. Где-то она, моя песчинка? Она давно уже оставила верхний слой, откуда был виден мир и солнце. Песчинка Старосты скоро пройдет сквозь перемычку, и вместе с ней опустятся на миллиметр остальные, в том числе и моя.

— В превратностях человеческих судеб нет никаких гарантий; нет в жизни ничего непреложного: наверняка есть только один момент на грани — и за ним вопросительный знак в кромешной тьме.

Он рассеянно поглядел на Магиерку; казалось, у того даже плечи сузились. Кто бы поверил, что такой будто бы несокрушимый, полный энергии старичок может вот так сразу, одним махом, стать ближе к этой грани на десять лет?..

Магиерка наконец осознал, зачем они, собственно, сидят за ломберным столиком.

— Пес на меня брехал как на чужого. Как на захватчика… — Голос у деда осип. — Свинью уже держат, теперь еще корову хотят… вместо… — Он виновато водил пальцем по краю чашки. — Теперь уж ничего не изменишь, так что теперь можно сказать: ведь я все вел к тому, чтобы наша капелла разучила какое-нибудь ваше сочинение! Королеве голландской подают программу, а там черным по белому: «Сочинил господин Павлус…»

Богдан бережно коснулся руки деда.

— Не корите себя, ведь я никогда не рассчитывал на то, что любовь к музыке принесет мне материальный успех. — Он усмехнулся уголком губ. — Когда-то я служил в земском управлении, может, со временем дослужился бы до заведующего отделением. Однажды вечером мой начальник, государственный советник, увидел меня за роялем в оркестре одного кафе: он был смертельно оскорблен, и это означало конец моей чиновничьей карьеры…

Пейзаж за окном исчез в буром тумане; Иерусалимка плыла в нем, как в безвоздушном пространстве, отрезанная от мира.

— Я иногда завидую тем, кто несокрушимо верит, что истинная, окончательная жизнь настанет после этой, — снова заговорил Богдан после долгого молчания.

— Они, однако, могут, здорово просчитаться, — заставил себя сказать Магиерка.

— Но если после нет уже ничего, они никогда не узнают, что всю жизнь прожили, питаясь иллюзиями. Впрочем, пока мы есть, смерти нет, ибо когда приходит смерть — уже нас нет, так чего же бояться? — Богдан попытался улыбнуться.

Магиерка взглянул на него недоуменно.

— Так учил Эпикур своих учеников.

В тот же вечер по коридорам Иерусалимки проковыляла с табуреткой Черная Мэри (она единственная из всех не доставала до динамиков), один за другим повернула регуляторы. Напрасно она надеялась, что Магиерка изготовит декоративные свечи: Старосте в конце концов пришлось довольствоваться обыкновенными.

Почти одновременно с черной повозкой на следующее утро к воротам подъехала санитарная машина. Незнакомая сестра вывела из машины субтильную даму в черной шляпке, с бархоткой на сморщенной шее. Дама весело и нетерпеливо перебирала ножками, но пошла не к зданию, а потащила сестру на проселочную дорогу, ведущую в луга и к лесу. На помощь пришла Виргиния, им стоило большого труда уговорить Бархотку, что на прогулку к уединенному дому она пойдет, как только вновь поселится в доме.

«Пациент не опасен для окружающих…» — прочла директриса примечание на выписном свидетельстве, выданном психиатрической больницей в областном центре.

Вошла Агея; потупив глаза, положила на стол стопку фотографий: они украшали внутреннюю стенку шкафчика Старосты. Порнографические снимки, некоторые еще начала века — до первой мировой войны, дебелые красотки в высоких ботинках на шнуровке.

В другой руке Агея держала шерстяной вязаный чулок. Только что из городской прачечной привезли белье: в носке чулка две раскисшие кредитки, можно было узнать только одну бумажку в пятьдесят крон.

— Уже второй раз за этот месяц…

Двери за Агеей закрылись.

— Ваш сын отозвался наконец: ведь я вам так и говорила. Он прислал кое-что, чтобы вам лучше жилось.

Бархотка глянула на веер чеков из «Тузекса»[41].

— Что мне с ними делать? У меня все есть. Мне не нужны деньги, мне нужен сын.

— Они ваши. — Директриса вложила чеки в конверт, протянула Бархотке. — Их прислали из Национального банка, вместо поступивших долларов.

— Ну вот, опять хитрят! И когда только перестанут! Ведь меня им все равно не обмануть… Доллары из Америки, когда сын в доме за углом!

— В каком доме?

— Пани директор! — Бархотка умоляюще сложила руки. — И вы тоже!.. — Она наклонилась вперед, осторожно оглянулась на дверь, понизила голос до шепота. — Вы знаете так же хорошо, как и я, где живет Ирка: там… — и она заговорщически показала куда-то в окно; лицо ее лучилось. Совсем другое существо: даже самые глубокие морщины разгладились, на тонких губах застыла какая-то далекая улыбка, помолодевшие глаза словно говорили: «Если бы вы, глупые, знали то, что знаю я…»

— Крайнее окно на втором этаже, мы с ним условились. Пока он работает — ничего. А когда он закончит свою докторскую диссертацию, то выставит на окно ярмарочные фигурки, и это будет знак: мамочка, приходи!..