Священник, преодолев первое смущение, вызванное встречей спустя столько лет, представил посетителя Богдану; племянник, главный врач областной поликлиники.

Всего несколько дней назад доктор случайно узнал: что-то вроде инфаркта. Почему дядя не дал знать?

— Если с тобой случилась беда, замкнись в башне и спроси свою совесть, почему Господь послал тебе испытание. Тогда твое страдание перегорит в тебе и погаснет, не перейдя на других. Надеюсь, ты не ждешь, что я на девятом десятке стану отплясывать чардаш? — добавил он в мирском духе. — Еще кому-то портить жизнь? У каждого из нас свои неприятности. Хочешь кофейку?

Доктора в замке главврач не застал, он хотел бы узнать, что, собственно, случилось.

— Вы переутомились? Или что-нибудь вас расстроило?

Священник невольно взглянул на своего соседа, Богдан отвел глаза.

— Да не знаю, как все получилось, — буркнул он нехотя. — Ни с того ни с сего вдруг спазм в сердце, ну и так далее. Да зачем тебе, я уже совсем здоров. Что новенького у тебя?

Нет, так просто дядюшка не отделается… Главврач выудил из портфеля стетоскоп, приготовил бандаж для измерения кровяного давления. Коллега из замка, будем надеяться, простит ему, что он вторгается в его епархию, — впрочем, дядюшке не обязательно исповедоваться своему доктору, что у него был посетитель…

Богдан деликатно удалился, ноги автоматически несли его к окну в конце коридора. Но легкий стыд настиг его и там. Почему великодушие, на которое мы не можем ответить тем же, так трудно переварить? Вместо благодарности зародыш новой неприязни — это было бы чересчур несправедливо… Что с ним, собственно, происходит? Бархотку, может быть, именно он довел до сумасшедшего дома, своего соседа чуть не отправил на тот свет. Ах, Сандра!..

Неподалеку от ограды стояла тоненькая, только что посаженная липка с как будто утомленной листвой. От здания к ней приближался Фильц с лейкой в руке; когда бы ни встретил его Богдан, всегда он вспоминает тогдашний незадавшийся юбилей. Фильц внизу, под окном, полил дерево и, весь истаивая нежностью, с минуту постоял над своим добрым делом. Поддержать пошатнувшееся человеческое достоинство, когда человек уже ничего ниоткуда не ждет… В тот раз Сандра, как всегда, действовала импульсивно; ей и не пришло на ум, что в десять раз полезней слов, как и всяких благих намерений, совсем небольшой поступок.

Фильц уже давно ушел, а Богдан все смотрел в сторону почерневшей решетки на каменном основании: там стояло юное, легко ранимое деревце, нежные листочки слабо трепетали на ветру.

Священник вышел в коридор, нетерпеливым жестом пригласил Богдана обратно в комнату. На столике стояли три чашки кофе. Разговор не клеился, наверное, время ослабило духовные контакты между хозяином и гостем, если они вообще когда-либо существовали. Однако священник старался исподволь похвалить племянника, это, мол, не какой-нибудь заштатный лекарь, а ученый-исследователь, с рядом достижений в области нейрохирургии… Главврач, чуть хмурясь, отклонял дядюшкины авансы и, как только истекло отмеренное приличиями время после последнего глотка, поднялся: он приедет еще поглядеть на выздоравливающего, а на будущее рекомендует разумный образ жизни, а так дядюшка молодцом, включая сердце.

Богдан догнал гостя в коридоре. Доктор едет прямо домой? В таком случае — не прихватит ли он его? И не найдется ли в машине места для багажа, который Богдану нужно довезти до города?

Однодневное отсутствие, почему бы директрисе возражать, за столько лет Богдан ни разу не пользовался отпуском.

Не успел Богдан оглянуться, как машина уже бежала по знакомой дубовой аллее, на конце дамбы свернула к городку, а затем дальше, вниз, в глубь страны…

Дорога нырнула в лес, за ним открылась широкая панорама долины. День клонился к вечеру, и пейзаж напоминал тот прекрасный вид, когда они возвращались из Ветрной Льготы, но только в тот раз подле него в автобусе сидела Сандра. Богдан невольно поднял глаза — не стоит ли в небе, как тогда, озаренная розовым светом вечерняя туча? Он чувствовал себя помолодевшим. Что, разве не ринулся он очертя голову, по внезапному наитию, в случайную авантюру?

Мысленно он начал сам перед собой похваляться: перемена волнует тем больше, чем дольше длилось предшествующее ей состояние неподвижности. Человек не приспособлен к долгому застывшему покою, как паук-крестовик посреди паутины. Не свойственно ему и бросать винтовку в рожь раньше времени — или, лучше, как сказала бы Сандра, нельзя терять надежду даже по дороге на виселицу.

Доктор ехал быстро, и Богдану было приятно, что рядом с ним можно молчать… и думать о Сандре.

Тогда, после ее бегства, он попытался найти выход в творческой работе: глубокие душевные кризисы послужили источником стольких великих музыкальных произведений! Он сидел за роялем над пустым листом нотной бумаги, но… из головы искусство не рождается, а в сердце была пустота. Выгоревший дотла дом, стены стоят, снаружи он выглядит почти целым, — а внутри закопченные обломки, мертвый след черного дыма, остывший пепел… Теперь ему кажется, он понял; творения, что заставляют трепетать сердца, рождались из горя, из скорби, быть может, даже из тоски по утраченной любви — но никогда из безнадежности. Пепел не должен остыть, где-то внизу надо сохранить хоть один тлеющий уголек, который сумеет дать жизнь пламени новой решимости. Он увидит Сандру, поговорит с ней; нет, она не поедет с ним назад в Иерусалимку, но в ней останется жить сознание честной преданности Богдана и одновременно сомнение в правильности сделанного ею выбора. Предчувствие, конечно, не доказательство, но ведь Сандра стремительно катится навстречу катастрофе…

Они приближались к городу, голубоватый свет фонарей предместья был чужой и холодный, и решимость Богдана начала медленно смешиваться со страхом: в какое же безрассудное предприятие он пустился!

— Куда мне вас отвезти?

— Пожалуй… на вокзал. Я сначала сдам чемодан в камеру хранения.

Мигнув красными огоньками, машина исчезла за углом. Богдан остался на тротуаре с чемоданом и внезапно нахлынувшими сомнениями.

Он избавился от багажа. Стрелка часов в здании вокзала, громко щелкнув, передвинулась на одно деление. Сейчас скорее время ужина, нежели посещений, лучше пойти туда завтра утром.

Теперь заявил о себе голод. На его столе в Иерусалима стоит нетронутый прибор; если священник чуть запоздал на ужин, Софи по незнанию могла налить супу и Богдану, как у нее в заводе.

Меню в вокзальной столовой он начал изучать снизу, там бывают дешевые блюда. Незаметно обследовав содержимое бумажника, он поразился. Завтра ему с утра надо поесть, и обратная дорога поездом, потом автобусом тоже будет стоить немало, а как же ночлег? Ужин на тарелке сразу показался невкусным, рискованность необдуманной вылазки предстала перед ним во всей своей грозной очевидности. Там, вдали, за лесами стоит массивное трехэтажное здание, чистая столовая, постеленная постель, — уверенность, порядок, безопасность. Боже ты мой, ведь он не Форейтка, чтобы в крайности податься куда-нибудь в луга и залезть в стог отавы!.. Старый влюбленный козел! Да, священник метнул на него красноречивый взгляд, когда Богдан сегодня перед отъездом вернулся взять пальто и шляпу, и так спешил, что едва не сорвал вешалку со стены.

Уныло, без аппетита доел он свой незатейливый ужин. Бедность не порок: еще в школе он писал на эту тему сочинение по стилистике. Тогда ему не хватало опыта, чтобы написать, что, не будучи пороком, бедность все равно унизительна: имущественное положение, при котором полтинник становится понятием, подлежащим учету, постепенно лишает человека достоинства, принижает в его собственных глазах.

По ночному городу он отправился к обиталищу Маэстро. Адрес он узнал легко, и где бы еще могла жить Сандра, как не у Маэстро? Легкое волнение нарастало, припомнилось, как давным-давно, в студенческое время, он точно так же выглядывал жилища девушек, за которыми ухаживал. Наконец, вот он: хмурый старый многоквартирный дом, кое-где освещенные окна, крыша теряется в темноте. Вот если бы Сандра в эту минуту вышла одна на вечернюю прогулку!

Он осведомился насчет турбазы. Закрыто, кто это будет сейчас искать там ночлега — в середине недели, и сезон уже кончился. Ему объяснили, где найти заведующего, но за дверью одноэтажного домишки не было никаких признаков жизни.

Проблуждав по улицам, он, сам не зная как, опять очутился на вокзале. Вошел в зал ожидания, сел в уголок. Спертый воздух, с примесью едкой паровозной гари, вонь от масляной краски, которой покрашены полы. Несколько пассажиров, две деревенские бабки с торбами, пьяный храп из противоположного угла, пресная лекция из репродуктора на стене.

Стрелка настенных часов громко передвинулась на одно деление. Богдан смотрел на нее не мигая; прошло бесконечно много времени, прежде чем раздался следующий щелчок. Шестьсот раз должна вот так щелкнуть стрелка, и будет только семь часов утра. Он снова осмотрел бумажник, на всякий случай проверил все карманы. Нет, точность расчета не подлежит сомнению: если он пойдет переночевать в гостиницу, ему не хватит денег на обратную дорогу, даже если он откажется от завтрака. Вот куда заводит серьезного человека запоздалое безумство! Если бы юная парочка на противоположной скамейке, приглушенно хихикающая в не слишком прикрытой любовной игре, могла заподозрить, что и этот замшелый старый господин в углу напротив…

Последний карманчик внизу на внутренней стороне пиджака: завернутый в бумажку, давно забытый порошок снотворного. На радостях он проглотил этот дар небес даже без воды.

Громкоговоритель над входом время от времени хрипло объявлял отправление поездов. Пассажиры сменялись, их становилось меньше, юная парочка уже не резвилась на противоположной скамейке. Через зал ожидания прошел скучающий страж порядка, какое-то время спустя — военный патруль. Неужели именно сегодня порошок не подействует? Расстроенный, Богдан враждебно смотрел на часы, их стрелки засыпали на циферблате, потом оригинальным образом исправляли погрешность: когда он взглянул на них вновь, часы показывали на полчаса больше.

Напрасно Богдан кутался в свой тонкий плащ. Он просыпался одеревеневший, продрогший. Все более короткие отрезки сна сменялись то мучительным бодрствованием, то странным забытьем. С каким-то горьким злорадством желал он себе еще больше неудобств: это тебе наказание за любовное умопомешательство на старости лет.

Наконец настало утро. Протекшая ночь длилась по меньшей мере втрое дольше, чем спокойные ночи в Иерусалимке. Невыспавшийся, голодный, небритый, с болью в спине и затекшей шеей (под утро он уснул в неестественной позе), шел он по уже известным ему улицам. Темный подъезд старого дома поглотил его и как бы уменьшил, Богдан шел вверх, и с каждым метром подъема сердце его колотилось сильней. Только ли от того, что трудно подниматься? Их дверь была под самой крышей, дощечка с одним именем: Маэстро. Молот стучал в висках и в горле, пожалуй, его могли услышать и те двое за дверью. Голоса доносились нечетко: возможно, в мастерской имелся холл, отделенный еще одной дверью. Голосов два. У него опустились руки: что же теперь? Во время беседы Маэстро упомянул, что преподает в какой-то народной школе искусств. Игра ва-банк предоставляла пятьдесят процентов шансов на выигрыш и одновременно различные альтернативы. Идеальный вариант: Сандра одна. Другая возможность: дома будет только Маэстро. В этом случае Богдан просто отдаст ему багажную квитанцию: он случайно заехал в город и прихватил с собой чемодан Сандры. Но как же не учел он самую реальную возможность — что они оба окажутся дома?

Он стоял перед дверью, чувствуя в голове полную пустоту. Позвонить? Кто бы ни открыл, ему придется пригласить гостя войти. Но какой может быть разговор с Сандрой в присутствии этого человека? Может, стать на другой стороне улицы и, как мальчишке, караулить, не выйдет ли кто из них? А если они выйдут вместе или не выйдет ни один?

Богдан затаил дыхание: раздался голос Сандры. Очевидно, она вошла в холл. Совсем близко у дверей она гремела чем-то железным, наверно, готовила запоздалый завтрак. Слышался оживленный разговор, один раз она даже чему-то засмеялась — в Иерусалимке он почти никогда не улавливал в ее голосе ноток такой беззаботной раскованности.

Уныние охватило его, сознание неудачи лишало сил. Нескончаемо долго стоял он на месте. За дверями шумел газ, слышалось позвякивание чашек. Потом раздался слабый выхлоп выключаемого газа, щелкнула дверь, голоса за ней стали неразборчивы.

И вся его решимость будто разом угасла. Он механически сунул конверт с багажной квитанцией в дверь квартиры и пошел.

Он шел по улицам, ведшим к вокзалу, уже четвертый раз той же дорогой. Руки — глубоко в карманах, в голове пустота, горькая изжога из сердца медленно перекочевала в желудок. Ну конечно, ведь от волнения он забыл позавтракать! Потом до него дошло, что это не голод: желудок свела мучительная колика. Он остановился, на лбу выступила испарина. Привалился к стене, боль одолела его, и он с трудом дополз до ближайшего подъезда. Все едино, он сел на ступеньки, голову втянул в колени — так легче было переносить боль. Он страстно затосковал по своей постели в Иерусалимке; так тебе и надо, старикам положены только страдания и всяческие неудобства, нечего витать в облаках. Будь он сейчас дома, над ним бы уже хлопотал Магиерка с горячим отваром меума либо медуницы, может, ему бы и полегчало. Боже ты мой, как нищий сидит он тут, на ступеньках чужого дома, в чужом городе; что, если кто-нибудь увидит его?

Самое худшее наконец миновало, колика сменилась ощущением общей дурноты, он уже мог передвигаться, медленно, шаг за шагом…

Ну что ж. Он сядет в поезд, в райцентре пересядет на автобус, вечером будет в Иерусалимке. Возвращение на круги своя, в жизнь без треволнений, без движущих стимулов. Назад на старые рельсы, движение лишь по инерции, ветхий вагон тихо катится по путям, пока не остановится совсем. Времени как раз хватит, чтобы восстановить статус-кво: только трезвая самооценка, исправить уже ничего не дано. Если человек, уже в силу своих природных данных осужденный быть середнячком, всю жизнь стремился попасть выше, чего иного мог он ожидать? Всякое повторение утомительно, но более всего угнетает неумолимый стереотип невезучести. С какой безрассудной радостью ждал он старости, наивно полагая, что, уйдя в сторонку, он окончательно уйдет и от дальнейших поражений. Вторичная ошибка! Невезение в одинокой старости тяжело вдвойне: не с кем разделить горечь неудач, старости уже не знакома подлинная, преданная и действенная дружба. Оскорбленное самолюбие уже не в силах, как в юности, тряхнуть головой над крушением любви и хотя бы из упрямства быстро найти ей замену, чтобы насладиться — пусть ложным — торжеством мести.

Он медленно брел по улицам, наклонившись вперед, как ходят совсем дряхлые старики, — но так легче было переносить тупую, потихоньку расплывающуюся боль.

За следующим поворотом перед ним открылось серое, угрюмое здание вокзала.