Богдан бесцельно слонялся по дому, почти физически ощущая по правую руку от себя Сандрино отсутствие. И в старости утро тоже оказывается вечера мудренее: думая сейчас о вчерашнем дне, Богдан сам себя не узнавал. Бархотка, Сандра: столько ошибок нагромоздить за один-единственный день! А потом говорят, что молчание золото! И уж венец всему — вечернее словоизвержение. Как завистливый, ревнивый подросток! Но слово, сказанное в ссоре, нельзя отменить, право взять его обратно — иллюзия, это лишь усугубит впечатление от совершенной ошибки. Недоброе слово в старости вдвойне отравляет атмосферу; пока человек работает, вокруг него совершается движение, связанное с трудовой деятельностью, и это очищает воздух; в бесплодном безветрии Иерусалимки накопившийся смрад обид и оскорблений лежит как ядовитый болотный газ в яме… Хорошо еще, что Сандра молода духом: может быть, она откликнется на попытку замять вчерашний инцидент. Только стены дома престарелых не очень располагают к интимным беседам, а вытащить Сандру на раннюю утреннюю прогулку — дело нелегкое: от своей актерской профессии она до сих пор сохранила сдвинутый режим дня.

Куда же идти, чтобы успокоить нервы, как не в комнату, напоминающую мастерскую всех ремесел, где царит трогательный беспорядок?

Магиерка, в одних брюках и рубашке, стоял посреди комнаты и поднимал за спиной руки с зажатой в них палкой. Он смутился, поставил палку в угол, по привычке разгладил подушку, как будто предлагал гостю вместо стула постель.

— Чтобы крестец вынес семь крестов, приходится его маленько распрямлять… Медуница и лапчатка помогают, конечно, от многого, но не во всем. А согнутая спина в конце концов согнет и душу.

Что-то метнулось в комнате. Богдан так испугался, что у него заколотилось сердце: полосатая кошка спрыгнула со шкафа на стол.

— Это что за шутки?..

— Для пани Сандры. — Он в смущении сел, кошка вспрыгнула к нему на колени, дед почесал ее шейку. Во взгляде Магиерки появилось странно элегическое и одновременно чуть виноватое выражение. — Мог ли я подумать, когда смазывал машинным маслом свою старушку «Каролинку», что Магиерке доведется играть на театре, как взаправдашнему актеру!.. Я за ней ездил в Ветрную Льготу, выменял на селедку. Со вчерашнего дня ее зовут Матоуш.

Богдан молчал. Теперь уже и Магиерка!.. Чем объяснить, что для стольких людей Сандра излучает свет? И все меняет цвет, и мир распахивается настежь…

Он закурил предложенную сигарету, Магиерка набил себе трубку. Испытующим оком окинув посетителя, дед сразу установил, что тот пришел не в связи с больным желудком, и успокоился. У благородных трудности посложнее, чем у работяг с грубыми ладонями, но извивы господских душ не относятся к тем вещам, в которых Магиерка специалист, и не в его обыкновении совать нос в чужую жизнь, когда его не просят. Что нужно, он со временем все равно узнает способом более простым и деликатным: для чего бы иначе в кармане у Магиерки лежал ключ от шкафа на первом этаже? (А ключ этот лежит из соображений предосторожности: ежели бы он торчал в двери, которая им запирается, кто-нибудь по рассеянности мог бы повернуть его и унести с собой — а так никому и в голову не придет заказывать новый ключ для какой-то, никому не важной каморки!) Магиерка иногда и сам не поймет, что заставляет его ловкие руки столь часто изготавливать подарки пани директрисе: то ли это дары от чистой склонности, то ли отступное не вполне чистой совести в связи с вышеупомянутым шкафом.

Пол вокруг хозяина комнаты был густо усеян обрезками рогоза, только что нарванного у пруда; комната напоминала ток во время ручной молотьбы. Богдана заинтересовал шарообразный колпак на лампу, отвинченный Магиеркой с потолка, наполовину оплетенный толстыми стеблями, словно бутылка кьянти.

— Летняя шляпа для нашей пани директрисы, — объяснил Магиерка. — Что, разве наша пани Петрашова хуже пани Софи? Разве она не имеет такого же права поехать к морю и оказаться в опасности получить солнечный удар? А трава скоро пожелтеет, так что и не отличить от настоящего лыка! Труднее всего дались мне поля: тулью сплести — плевое дело. А что у нашей пани директрисы голова будет как раз с абажур, я точно приметил, когда она вчера сюда явилась и обругала меня, что у меня тут вечный свинюшник.

Магиерка работал спорыми, отточенными движениями, Богдан с рассеянным любопытством наблюдал. «Чего я здесь, собственно, ищу? — вдруг подумал он. — Просто хочется поговорить? Нет. Скорее всего, здесь есть что-то, чего мне самому не было дано. Уж не гармонии ли?» — подумал он горько. Но щепотку вдохновения иной раз отсюда уносишь, хотя и не того, которое тебе нужно в первую очередь.

— Вы читали, какого успеха опять добилась наша страна? В Голландии! — проговорил Магиерка, не поднимая глаз от работы.

Богдан ждал, что последует дальше.

— Народная музыка из Краслиц. Первая премия, золотой металл выиграли.

Дед долго выбирал стебель подходящей ширины.

— Я вот написал нашим насчет того, как там, мол, поживает Ярабачек. И чтобы музыканты не торопились искать себе дирижера. Потому как я одного знаю… Теперь жду от молодых ответа.

Богдан уже собрался было заговорить, но снова промолчал. Неправда, что только юность строит себе иллюзии: старость, возможно, нуждается в них еще больше. Зачем отнимать их у Магиерки преждевременно?

Дед зажал в губах пучок травы и выглядел как морж с зелеными усами.

— А что ваша дочь?..

Богдан растерянно поднял глаза на белый венчик дедовых волос, пожал плечами.

— Живет, воспитывает сынишку…

В наступившей тишине раздался крик петуха — где-то на заднем дворе — конец у него не получился.

— Пишет она вам?

Сам не свой, Богдан встал и начал медленно прохаживаться по комнате.

— Не слишком часто.

Магиерка доплел донце, край травяной основы предпочел закрепить ниткой, чтобы не распустился.

— Да ведь и ей вертеться приходится будь здоров, как вашего зятя хватил… удар, что ли?

— Инфаркт.

Магиерка пытался приспособить пяльцы, у него уже был вышит ряд содержательных картин и для производства тульи шляпы.

— Кому приходится вертеться, у тех не остается времени на писание писем, — сказал он.

Богдан прервал свое движение у окна. Однородно-серое, низко нависшее небо соединилось с заплаканной землей частыми ниточками дождя.

— Люди к вечеру устают, как лошади, — говорил дед, не разжимая зубов, в которых держал стебель. — Может, они и думают про то, что надо бы написать, да не могут. Просто они так измотаны, что не могут, и все.

Наступила тишина. Магиерка с некоторым беспокойством поглядывал на неподвижную спину Богдана. Между тем сплел кусок тульи.

— У нас тут больше времени для всяких размышлений. А тем, которые там, снаружи, молодым, кто знай успевай поворачиваться, им некогда заниматься нашими мыслями.

Петух на дворе настойчиво кукарекал, но в конце неизменно срывался, фальшивил.

— Когда петух вот так шумит, это к перемене погоды. — Дед кивнул в сторону двора, хотя стоявший к нему спиной Богдан не мог этого видеть. — А поелику хуже уже быть не может, то, скорее всего, погода переменится к лучшему.

— Это еще ничего не значит, если кто-то долго не пишет, — заговорил он немного погодя, будто убеждал себя самого. — Обыкновенно это означает, что просто у того, ей-богу, нет времени… Хм, длинной травы уже нет, а плести тулью из шмотков не годится. — Он переменил тон, и у Богдана отлегло от сердца. — Была бы эта шляпа для кого-нибудь, а то ведь для нашей пани директрисы!.. Знаете что? Сбегаю-ка я за рогозом сейчас.

Они вышли вместе, и сердце Богдана забилось. По коридору своей девичьей походкой шла Сандра. Вечно юный восход дня: как ей удается не стареть? Может быть, оттого, что она видит то, что происходит, в то время как другие — по большей части то, чего ждут впереди, и одно разочарование сменяется у них другим?

— Пожалуй, надо продолжать предварительные репетиции, а то мы и до рождества не добьем «Дочь поджигателя». Сегодня все равно ничего лучшего не придумать. — Она глянула в окно.

— Через пятнадцать минут в клубе, ладно?

Умная, все понимающая Сандра, он не ошибся в ней: вчерашнего дня как будто не бывало. Она раздала роли, послали за Бернардой, они расселись за двумя столами.

— «…Я стоял снаружи позади строения и не мог пошевелиться, ноги мои налились свинцом, — читал Магиерка роль Валенты. — Я глядел, как весело рвануло пламя из окна; но тут меня вдруг схватило за сердце, и будто бы покойница в окне показалась и пальцем загрозила…» — Чем дальше читал Магиерка, тем больше хмурился. — «И вступило тут мне во все члены, и побежал я в поле… побежал, а за мной били в набат…» Нет, это уму непостижимо, поджечь собственную хату.

— А этого в тексте уже нет, пан Магиерка. — Сандра подняла голову от бумаги.

— Нет-то нет, но вот, что там есть, я уже не буду говорить. Еще не хватало, чтобы наши молодые боялись, что я им подожгу новенький дом!

— Но ведь это же пьеса! Нельзя все относить к себе!

— А только что вы говорили — надо больше переживать, вот я и переживаю.

— Вжиться в роль, разумеется, но вы не можете вставлять в текст собственные комментарии! Продолжим!

— «Несчастный отец, о чем ты думал?» — произнесла Сандра слова из роли Розарки.

— «О чем я думал?» — читал Магиерка. — «Кровь во мне взыграла, и ты несешь половину вины моей»… Но это же несправедливо! Как бы это моя дочка могла нести половину моей вины, ежели я сам дом поджег? То есть я не поджег… Черт! Все у меня в голове смешалось…

— Я с вами с ума сойду. — Сандра сложила руки на коленях. — Перерыв!

— Но я же вас спервоначала упреждал, что играть на театре — не для рабочего человека. — Магиерка набил себе трубку. — Я водил вагонетки от экскаватора до отвала и обратно, а это дело серьезное: при этом никакого тебе театра…

Голова Магиерки, напоминающая голову святого апостола Петра, начала окутываться облаком махорочного дыма. Сандра в углу объясняла Богдану, в какой тональности ему следует произносить текст.

Они продолжили репетицию сценой Антонина и Розарки.

— «…А есть у вас уже какой-нибудь поклонник, панна Розарка?» — читал Богдан.

— «Странный вопрос».

— «Глупый, конечно, но надобно его задать. У вас я бы тому не подивился. Так есть? Разите, пусть я все узнаю с одного удара».

— «Нет», — сказала Сандра.

Богдан схватил ее за руку.

— «Ах, как вы добры!» — Но он сразу же отпустил ее руку.

Магиерка бросил на них проницательный взгляд, заглянул в текст. Там действительно стояло: «Антонин (хватает ее за руку. Тотчас же отпускает)».

— «…Но когда я спустя три года вас опять увидел, — продолжал Богдан, — ах, панна Розарка, у меня перед глазами круги пошли, и сердце застучало. Она — и никто больше! Панна Розарка!.. Я вас люблю так, что согласен заместо вас в могилу лечь…»

Магиерка перестал дымить, изумленно наблюдал Богдана: такой достоверности он сам не достиг бы, хоть его озолоти. Ну что ж, видать, благородные люди имеют особый талант изображать, что вовсе не обязательно будет правдой…

Розарка, как полагалось по тексту, протянула Антонину руку.

— «Вы честный человек, я знаю, но здесь и сейчас я не могу вам дать ответ…»

Репетиция продолжалась, все с удовольствием смотрели, как Бернарда в широком монашеском чепце по-светски играет роль тетушки Шестаковой, она с таким неподдельным гневом отчитывала прощелыгу брата, поджигателя Валенту, что невиновный Магиерка вознегодовал.

— Это будет хороший спектакль… — У Сандры разгорелись глаза, она казалась в своей стихии. Богдан ощутил ревнивый укол в сердце: вот если бы он сам смог так ее взволновать, как волнует эта старая, простенькая, наивная пьеса…

Резкий звонок прервал их работу, сирена, подобная сигналу тревоги для глухих во всех помещениях и палатах: оставьте все — и марш за стол, чтобы вам могло быть оказано благодеяние обеда.

Три незанятых места притягивали к себе рассеянный взгляд Богдана: похоже, что женская половина населения Иерусалимки скоро сократится до нуля. Прибор, поставленный для Бархотки, — словно немой восклицательный знак. Пустой стул пани Софи уже не вызывал в нем тщетных мечтаний о поездке к морю вместе с Сандрой. Отсутствие же Шлёсарки вообще его не трогало: не первая и не последняя голодовка сумасшедшей хулиганки. Да и какая там голодовка: чай и хлеб на столике в коридоре — в любое время что-нибудь от обеда ей наверняка тонком притащит Староста, а к ужину старуха, в наказание выселенная из комнаты Бархотки, явится как ни в чем не бывало.

Он ел рассеянно, нетерпеливо поглядывая на часы. Нельзя больше откладывать главный разговор с Сандрой: сегодня вечером… Разговор от сердца к сердцу, подкрепленный аргументом, который должен убедить ее по меньшей мере в серьезности его отношения…

Вместо того чтобы предаться отдыху, Богдан бросился на развилку. Он оглядывался: не идет ли за ним Сандра: впервые за все дни, прошедшие с ее приезда, ее общество его не устраивало. Излишняя предосторожность: Сандра любит поспать, и послеобеденную сладкую сиесту она ни за что на свете не согласилась бы укоротить.

Автобус опаздывал, вместо него с другой стороны, от городка, приближалась упряжка. Богдан заволновался: пара черных лошадок, что никогда не бегут рысью. Это не к нам. Может быть, в замок? Но о смерти в замке моментально знала бы вся Иерусалимка! Знакомая черная коробка без украшений с единственным крестом на крышке, не привлекающий к себе внимания экипаж для доставки в морг. Только к могиле покойника повезут в помпезном сооружении из стекла и резных завитушек, стиль которого, не претерпевший никаких изменений под влиянием вкусов эпохи, возможно, переживет и следующее столетие.

Повозка медленно миновала развилку и, к изумлению Богдана, свернула на грязный проселок — на дорогу, ведущую в поля, а потом через луга к лесу: единственный дом, который там стоит, — жилище безумца…

Неизвестно откуда появившийся автобус, уже стоял на остановке, Богдан даже не заметил, когда он подошел. Он сел в уголке. За окном, подрагивая, бежал назад знакомый пейзаж, над лесами всплывали тонкие траурные покрывала пара. Через полчаса черная повозка вновь поедет мимо Иерусалимки, тогда на ней впереди с двух сторон зажгутся и будут мигать два фонарика.

Легкое беспокойство доползло до свободного места рядом с Богданом и никак не хотело от него уходить. Всем нам отмерено свое земное время — но почему-то сейчас настойчиво заявляла о себе мысль, что безумец имеет какое-то отношение к куску земли вокруг замка, он как-то связан с приютом, и не только тем, что многие обитатели знают о странных спектаклях в окне второго этажа, но никто никому и словом о том не обмолвился. И вот теперь абсурдная пантомима прекратится, бог весть как и почему, но для Богдана что-то изменится в статическом равновесии Иерусалимки… Но довольно! Чем ближе человек подходит к той непостижимой, абсолютной неизвестности, тем открытей он становится для разных, ни на чем не основанных представлений из области сверхчувственного.

Районный центр встретил Богдана оживленным движением метрополии и пренебрежительным равнодушием к пришельцу из пограничья. И все-таки что-то окрыляло его душу, хотя он и не знал, чему его приписать: то ли сознанию дальнего путешествия, учитывая малый радиус действия обитателей Иерусалимки, то ли, скорее, созревшему в нем наконец сегодня решению.

Ювелир взвесил на ладони тяжелый перстень с турмалином из старинного восемнадцатикаратового золота. Вправил в глаз лупу, с какими работают часовщики.

— Обменять его на дамское украшение я вам, к сожалению, не могу. Я не скупаю, а только продаю: вот в областном центре…

Богдан приехал издалека — он не успеет вернуться к вечеру; кроме того…

Ювелир хмуро осмотрел стоявшего перед ним человека: лицо желтоватое, воротничок слегка болтается на сморщенной шее, низкая круглая шляпа знавала лучшие времена. Несчастные глаза молили о спасении, он прочел в них то, что почувствовал с самого начала: ведь это моя последняя ценная вещь…

Ну, может быть… в виде исключения… Богдан услышал цену, она показалась ему заниженной. Но если у Богдана в жизни и отсутствовали некоторые черты, необходимые для достижения успеха, то среди них, вне сомнения, следовало бы назвать коммерческий талант: впрочем, тот, кто продает последнее, что напоминало ему о некогда занимаемом им месте в обществе, уже не имеет смелости торговаться.

Он качал выбирать, рассудительно и без спешки — все равно автобус отходит только через два часа, а в таком важном деле нельзя торопиться. Он долго колебался — кольцо, брошь, браслет, кулон на цепочке? Его привлекла старинная брошь — изящный цветок, дикая розочка из яшмы на веточке с золотым листочком, а на листке — маленькая жемчужинка, словно капля росы. Прекрасная работа, вещь сделана с любовью, такую Сандра не может не оценить. Драгоценность стоила на пятьдесят крон дороже, чем сумма, предложенная за перстень: когда Богдан отсчитал деньги на обратную дорогу, у него в портмоне осталось сорок крон. Неужели свой последний в жизни подарок он должен тут же компенсировать жалкой экономией? На оставшиеся деньги он купил бутылку бургундского.

Он опять сидел в автобусе, но мысль все время летела впереди дребезжащего драндулета; в крылатых мечтах он видел, как Сандра раскрывает коробочку, и слеза умиления, подобная той, что дрожит на золотом листочке, катится по ее щеке… Мысленно он перебирал Сандрин гардероб, прикидывал, на каких платьях брошь будет лучше смотреться. О, возвышающая душу радость дарения, самая христианская форма эгоизма! Самое быстроходное средство передвижения не угналось бы за его нетерпеливым духом — скорей бы увидеть потрясение Сандры: ведь подарки в Иерусалимке не выходят за пределы одной сигареты или десерта за обедом!

На мокрой площадке перед зданием четко обозначились следы шин разворачивавшейся машины. Богдан поспешил вверх по лестнице, засомневался: сразу ли постучать в дверь Сандры? Но бабуся Крапкова последнее время почти не выходит из комнаты, а вручить подарок Сандре в жалком антураже коридора — прозаически убитый шанс. Коробочка с брошью прожигала ему карман — нужно овладеть собой, он выберет удобный момент после ужина. В столовую направлялись Староста и Перк; увидев Богдана, они замолчали.

Он встретил Шлёсарку. Та остановилась, будто хотела заговорить с ним, потом вспомнила, что она с ним не разговаривает, и прошла мимо со странным выражением на лице.

Бернарда на тележке развозила ужин по палатам лежачих, против своего обыкновения, она робко отвела глаза, и Богдану показалось, что даже ускорила шаг. Все ведут себя как-то иначе, что происходит? Где-то в подсознании возникло беспокойство, оно исходило от силуэта погребальной повозки, свернувшей сегодня днем на проселочную дорогу к жилищу безумца, и отпечаталось свежим негативом шин перед домом. На полдороге к столовой Богдан повернул обратно; из комнаты Сандры выходила бабуся. Через ее плечо он заглянул в комнату.

— Пани Сандра уже в столовой?

Бабуся Крапкова молитвенно сложила руки; только сейчас Богдан заметил ее лицо — как будто она недавно плакала.

— Вы еще не знаете?.. Пани Сандра нас оставила!

Слепой ужас охватил его. Он почувствовал дурноту. Светлый прямоугольник окна за спиной бабуси померк, впервые в жизни у Богдана физически подломились колени, он смешно присел, схватился за стенку; из всех картин, молнией пронесшихся у него в голове, перед его глазами остановилась и застыла одна: два высоких подсвечника в колеблющемся пламени свечей, искаженная эхом литания-причитание Черной Мэри…

— Приехал тот пан, что давеча проводил у нас беседу, — пан художник… Пани Сандра покидала вещи в чемодан как попало, сгребла своего нового Матоуша, что от пана Магиерки, даже со мной толком не попрощалась…

Вместо облегчения лишь сладковатый холодок в темени. Он отвернулся от бабуси, стоявшей в дверях, навстречу шел Майор.

— …Правление, к нашему сожалению, было поставлено перед совершившимся фактом, так сказать post festum[35]. Но он сам все равно не смог бы вмешаться, ведь он уже не стоит во главе…

Богдан временами как бы приходил в себя после короткой, но полной потери сознания. В один из таких моментов он с удивлением увидел руку директрисы, протягивающую ему сигарету, и понял, что сидит в кресле для посетителей в ее кабинете.

— Она дала подписку, что уезжает по собственному желанию, что никаких претензий предъявлять не станет. Тех, кто ей попался по пути, наскоро обняла и была такова… Адрес? Нет, не оставила, сказала, сама его еще не знает: ее старинный приятель предложил ей свой кров. Она обещала написать…

— Как вы могли так вот просто отпустить ее? — Богдан услышал незнакомый голос — это говорил он сам.

— Мы не можем воспрепятствовать в этом никому, кто отвечает за свои действия. А Маэстро — человек с таким именем, которое гарантирует серьезность его намерений…

— Она не оставила письма… для меня?

В пожатии плеч было сочувствие, полное понимания.

В столовой Богдан непонятно почему занял опустевшее место Сандры — возможно, с бабусей Крапковой его сближала общая судьба двух осиротевших людей.

— Уж так я к ней привыкла и думаю, что и она ко мне тоже, хотя она была из благородных… — И в одном слове вдруг сконцентрировалось все несчастье Богдана: была…

— А я одна в комнате — будто тело без души. Как вы думаете, — морщинистой ладонью бабуся схватила Богдана за руку, — воротится она?..

Богдан подвинул нетронутый ужин Старосте — тот с благодарной улыбкой вечно голодного человека живо притянул тарелку к себе.

Чего сохранять внешнюю благопристойность там, где все потеряло смысл?

— Она никогда не воротится, — сказал Богдан, и на глазах его выступили слезы.