По дамбе к городку тряско стучала повозка, похожая на черный ящик с крестом на крышке. Любитель проехаться на дармовщинку совершает свой последний безбилетный рейс, просилось у Магиерки на язык, но он предпочел ничего не говорить. Особой удовлетворенности от этой поездки дедушка Пецина явно не испытал бы: он любил скорость. Он обожал проехаться на автобусе за чистое «награди вас господи», сопровождаемое обезоруживающей улыбкой, а куда — ему было совершенно безразлично. Одряхлевшие лошадки знают лишь дорогу от места кончины усопшего до морга в городке, а с покойником рысью не побежишь.

Тихий, непробивной дедушка Пецина совсем незаметно покинул свое место за столом: единственное, чем он слегка привлек к себе внимание, был способ, избранный им для перехода в мир иной. Пришел автобус из Ветрной Льготы; дед сидел в уголку у окна и смотрел в сторону Иерусалимки. «Прибыли, дед!» Только когда водитель встряхнул его за плечо, дедушка Пецина тихо опрокинулся на сиденье. Прекрасная смерть досталась ему, он скончался во время быстрой езды, возвращаясь с прогулки, с возвышающим душу сознанием бесплатности проезда. Так или иначе, но борозда пустоты, оставленная Пециной в Иерусалимке, была мелкой, и время заполнило ее быстрее, чем ветер в пустыне завевает следы одинокого путника.

Вскоре после того, как под кронами дубов, будто через строй последнего почетного караула, проехала телега с гробом, в том же направлении просеменил дед Магиерка. Остановился, сосредоточенно высматривая что-то в той стороне, где лежал городок. Он прищуривался, открывал рот, чтобы лучше видеть. Но на шоссе, насколько хватало глаз, ничего не происходило. Внимание деда привлекла кора старого дуба: какая-то лазающая птица провертела в нем дыру. Магиерка пальцем пытался определить ее глубину. Потом опять зашагал — в своей кожаной фуражке машиниста, с твердым, некогда лакированным козырьком, и вдруг запнулся: со стороны городка ехал почтальон. Магиерка остановился и стоял как вкопанный: на этот раз в его настороженной позе был страх.

Почтальон приближался, его плащ реял на ветру; кивнув деду, он проехал мимо. Магиерка, обманутый в своих надеждах, обернулся ему вслед, даже вроде несколько раз. Почтальон заколебался, притормозил и слез с велосипеда. Прошел назад несколько шагов, недалеко: дед бежал ему навстречу. С минуту они разговаривали, но почтальон не опустил руку в сумку за письмом; под конец он каким-то почти участливым жестом коснулся рукава Магиерки, сел на велосипед, поехал в направлении Иерусалимки. Магиерка глядел ему вслед, пока тот не свернул к воротам. Тогда он как-то исключительно сложно уселся на траву, сначала опустившись на оба колена. Спиной он прислонился к старому дубу с проклеванной норкой и долго сидел без движения, уставившись неподвижным взглядом на пруд. Потом нашел камешек и бросил его, зеленая гладь ряски сомкнулась над ним, окончательно и бесповоротно.

Богдан отвернулся от окна — случайный молчаливый зритель другой, скрываемой стороны души Магиерки. Почти у каждого здесь есть другое лицо — будто отвернутая сторона Луны, но мало кто из прочих пожелает ее когда-либо видеть. А если и пожелает, то скорее из чувства злорадства или для облегчения собственных страданий: несчастья соседей, даже относящиеся к прошлому, всегда способствуют умалению наших собственных бедствий.

Вот он договорился с Сандрой пойти сегодня на длительную прогулку: но время бежит, а Сандра все не выходит из своей комнаты. Уж не собирается ли она снова мучить его? Как будто за последнее время, начиная с ужина у Маэстро, она не терзала его более чем достаточно. По-видимому, недостатки более живучи в человеке, чем добродетели: свою давнишнюю капризную необязательность, усвоенную еще во времена юности и славы, Сандра привезла в Иерусалимку, хотя давно уже не было ни того, ни другого.

Их тогдашняя поездка в машине, ужин, провожание домой, увенчанное многообещающим поцелуем у входа в дом! Все свои долго тлевшие под спудом и разом вспыхнувшие надежды он возложил тогда на следующее, твердо назначенное свидание: все говорило за то, что в тот вечер будет принято решение. Александра попросту не пришла: то ли забыла, то ли не пожелала — а может быть, все это был лишь минутный каприз? Богдан добился еще одного свидания — он упрекнул ее в несерьезности, говорил холодно, язвительно, оскорбленно. Она широко раскрыла сияющие зеленые глаза и ничего не хотела понять: просто она не могла прийти, ну и что?

Теперь ты ко мне, дорогая, будто бы неприступная Александра, будешь ходить на свидания очень часто: проголодавшись, три раза в день в столовую, потом на белую лавочку перед дверью приемной врача, и на фильмы, давно сошедшие с экранов внутри страны, а может быть, и в часовню — чтобы воспарить духом, но не к собственной славе, а к господу богу.

Чувство утоленного злорадства — малоэффективное средство, чтобы удалить со дна сердца накипь неудовлетворенности; они вместе ходили на прогулки и, когда после ужина смотрели телевизионные передачи, садились за один столик; никого из жителей Иерусалимки не осчастливливала Сандра своим обществом так, как Богдана, и все же она ускользала от него. Как добиться того, о чем он все более страстно мечтал: чтобы она нетерпеливо его искала, прилепилась к нему сердцем? Что, если отбросить свои амбиции, объединить композиторский дар с Сандриным знанием профессии и попытаться вместе с ней создать оперетту? Ах, как далеко от благого намерения до действия! Напрасно он, прежде чем говорить о либретто, пытался придумать хотя бы одну легкую современную мелодию — все было тяжеловесно и несло отпечаток давно преодоленного стиля. Впрочем, и в реакции Сандры начисто отсутствовал пламенный энтузиазм: чего ради прилагать усилия к тому, в чем сама она уже наверняка не выступит…

По коридору навстречу ему шла Бернарда, уже издали он прочел в ее глазах, что она направляется именно к нему. Они остановились, она неуверенно коснулась костяного крестика на груди.

— Бархотка мне что-то не нравится, — сказала она и отвела глаза. Он смотрел ей в лицо, стоя к ней очень близко. Из сестер-монахинь Бернарда была самой младшей, он часто ломал себе голову над вопросом — что заставило эту статную, полную жизни женщину опустить над своими человеческими надеждами черную завесу отречения. Еще один отвернутый лик. В тайны прочих, если постараться, еще можно проникнуть; роковое перепутье Бернарды, на котором она в один прекрасный день выбрала странную, нехоженую дорогу прочь от мира, он не увидит никогда.

— Бархотка превращается в одно тело без души, к пище едва прикасается, чуть не три раза в ночь приходит за снотворным…

Он вглядывался в молодое лицо перед собой: оно старело, постепенно приобретая знакомые суровые, жесткие черты, которые сообщает добровольно исполняемый долг, лишенный волнений, дающих сердцу крылья.

— И мне пришло в голову — что, если нам послать Бархотке письмо, будто бы от сына?..

Богдан мысленно прикусил губу.

— Я уже сама пробовала, но пришлось бросить: ученые господа пишут не так, а кроме того, я бы наделала в письме орфографических ошибок.

— Но Бархотку на мякине не проведешь: сын в Америке, а на конверте штемпель откуда-нибудь из Чехии…

— Раз он эмигрант, он может не хотеть писать ей прямо. Ну, как будто бы он это письмо пересылает через знакомого, чтобы у него не было неприятностей. Шофер машины, что привозит продукты, мог бы бросить письмо в областном центре…

Потом в комнате сестер, за закрытыми дверями создавалось послание, полное успокоительных слов; Бернарда и Богдан пытались припомнить все, что когда-либо слышали о жизни Бархотки и ее сыне-доценте, изобретали максимально правдоподобные обороты речи; им играло на руку то обстоятельство, что номинальный отправитель из предосторожности не выходил за рамки общих фраз и не вдавался в детали. Совместная стилизация стала напоминать увлекательную игру, при которой оба партнера козыряли идеями. В какой-то момент Богдан даже громко засмеялся, Бернарда взглянула на него изумленно и как-то сразу поостыла, Богдан после этого старался не глядеть ей в лицо.

Стрелки часов на замковой башне бежали сегодня быстрей обычного. Богдан бесцельно прошел несколько раз мимо дверей Сандры, потом пошел в читальню, зачем-то заглянул в столовую. «Я веду себя, как гимназист», — подумал он со стыдом, и ему стоило труда подавить в себе юношеское волнение, когда он наконец увидел Сандру.

Они шли предвечерними лугами, у края леса медово пахло подмаренником. Птичьи гнезда переполнялись голодным криком, в зеленых хлебах было обещание близости щедрого лета. Но в ящике столика Бернарды лежало запечатанное письмо с наклеенными марками: как может коротенькое письмецо отбрасывать на душу такую длинную тень?

Самая ликующая пора года — перелом весны и лета… Сколько раз еще? Позавчера дедушка Пецина радовался аромату природы вокруг себя: но мгновенье, короче, чем вздох, — и наступает холодная темнота, которую никогда уже не осветит солнце. Можно ли утешаться тем, что последняя секунда сравняет все амбиции и обиды, одинаково справедливая и одинаково жестокая по отношению к сильным и слабым, к создателю Девятой симфонии и рядовому обитателю Иерусалимки, прозванному Композитор?

— Какой смысл, Сандра, имеют все людские стремления, если мы покидаем и лучшее из созданного нами?

— Не знаю. Может, и никакого.

— Но ведь от этого можно прийти в отчаяние! Все в мире: всякая жизнь, событие, вещь — должно иметь какой-то смысл.

— Все — нет. Какой смысл в том, что сталкиваются поезда? Что молодой человек умирает от рака? Вы только посмотрите на вредных бабок в Иерусалимке: даже человеческая жизнь сама по себе, и то не имеет смысла: смысл в нее вкладывается самим человеком!

— Я ничего другого и не добиваюсь. Разве грех, что человек мечтает найти способ преодолеть свою жалкую ограниченность во времени? Люди всегда жаждали хоть капельки вечности…

— Но только в мире ничто не вечно — разве лишь перемена.

— А зачем вам перемена? От ваших собственных противоречий вас никакая перемена не избавит!

— А мне и не нужно избавляться от самой себя — только от Иерусалимки.

Богдан остановился, разочарованно опустил руки.

— Так вы ни в чем… совсем ни в чем не привязаны к Иерусалимке?..

Он сорвал несколько фиалок, протянул букетик Сандре. Она понюхала их.

— Спасибо. Хотя они и собачьи.

— В Иерусалимке все, видать, такое. Включая меня, — сказал он, сам не понимая, почему говорит таким раздраженным тоном.

— Кто-то у нас опять встал сегодня с левой ноги! Или это очередные происки Софи? Ей бы следовало понять, этой дворянке, что она бьет не по мне, а по вам.

— Вы не вполне справедливы к ней. После аннексии Австрии она отказалась примкнуть к нацистам: со стороны венки это было по тем временам мужественно.

— Не вижу связи…

— Годы протектората, о которых вы никогда не говорили. Меня не очень вдохновляет, что Софи знает про вас гораздо больше, чем я. Только суждение о людях подвергается разрушительному воздействию времени так же, как и память: возможно, все это было иначе.

— Да перестанете ли вы играть в загадки?

— По версии пани Софи, у вас после войны были трудности с контрактами. Как, впрочем, и у многих других, кто во время оккупации несколько… как бы это выразиться…

— Пособничество нацистам она мне случайно не пришила? Хотя я никому не обязана отдавать отчет о своем прошлом, но пусть эта добрая душа успокоится: во время оккупации меня удостоил своим вниманием один солидный деятель протектората. Разве я виновата, что иной раз ему приходилось появляться в обществе, где присутствовали немецкие военные чины: они у него в печенках сидели, так же как и у меня. И вот однажды он привел меня на один такой официальный приемчик, и получился скандал: пьяный штурмбаннфюрер несколько увлекся и позволил себе лишнее: это меня так взбесило, что я вылила на него свое вино, окатив заодно и его рыцарский крест; даже сейчас отчетливо вижу, как его рожа наливается краской по самые уши. Моему приятелю эта сценка чуть не стоила должности: дай я нацисту по морде, а мне этого до смерти хотелось, — мой благодетель тут же отправился бы в концлагерь. Что этот факт после войны с выгодой для себя использовала моя младшая товарка, вряд ли кого удивит: ну, и Софи этот эпизод в искаженном варианте тоже взяла на вооружение. Только субретка из нее уже не получится, сделай она из меня хоть Еву Браун.

Они шли лесной дорогой. Богдан предложил Сандре руку и легонько сжимал ее локоть — возможно, из благодарности за снятую с сердца тяжесть: когда речь идет о близком существе, тебя угнетают проступки, срок давности которых давно истек. Ах, боже, Сандра минувших лет, он не особенно удивляется тому немецкому офицеру… Они шли лесом под руку, будто тайно влюбленные; только Богдан сомневался: знает ли о своей любви Сандра. Поздно — недоброе слово для бессилия, исполненного тоски. «Никогда ни о чем не жалей!» — внушал ему когда-то в юности дядюшка-циник; тому хорошо было говорить, он вряд ли испытал позднюю вспышку страсти, уже без надежды на торжество любви. Если Богдан напишет свою симфонию — а он не хочет допустить мысли, что он ее не напишет, — одна фраза в ней будет такая: меланхолия, потом крик отчаяния, и снова приглушенное томление любви, и скорбь над неотвратимой непреложностью этого жестокого слова: поздно.

И все же Сандра, идущая справа от него, выглядит помолодевшей. Почему бы и нет? Богдан, художник, исподволь и Майор — к Сандре после стольких лет вернулось эхо ее былых триумфов. «Я всегда предпочитала кружить мужчинам голову, чем пребывать самой в утомительном состоянии любовного помрачения рассудка…» В этом вся Сандра: кружить мужчинам головы она будет до конца своих дней.

— Преемник дедушки Пецины несколько поторопился! — Богдан кивнул в сторону автобуса, остановившегося на повороте дороги к замку: из него вышел единственный пассажир, с фибровым чемоданом в руке, и направился к Иерусалимке, хотя день был неприемный. Его встретили с некоторой растерянностью — в письме был указан более поздний срок приезда. Постель покойника Пецины не успела остыть, а Черная Мэри — снять в часовне траурное убранство.

— Двумя днями раньше или поздней — мы, пенсионеры, особенно за это не держимся, Григерек моя фамилия, — представился он, хотя директриса прекрасно знала, кого она приглашает на освободившееся место. Она взглянула на три ярко начищенные медали на лацкане пиджака. По-видимому, он так с ними и ехал с противоположного конца страны, где был его дом.

— Теперь у нас будет два героя Зборова: ваш боевой товарищ, пан Майор, возглавляет здешнее самоуправление. Как только представится возможность, я постараюсь поместить вас к нему в комнату: у вас наверняка найдется много общих тем для воспоминаний, — приободрила директриса вновь прибывшего. Однако Григерек, судя по всему, особенно в этом не нуждался: он бодро отклонил предложение сестры Бернарды поднести ему чемодан на второй этаж.

— Высоту 295 «Хмурный» мы брали штурмом — ур-раа! — воскликнул он. — А теперь мне женщина будет чемодан носить? Солдату, получившему боевое крещение под Тарнополем?[33]

— Добро пожаловать в Иерусалимку, пан Григерек. Вас, конечно, поставили в известность о том, что в нашем заведении существует самоуправление, во главе которого в результате проведенных выборов нахожусь я. Если у вас возникнут какие-либо трудности, недоразумения либо идеи, направленные на улучшение условий, обращайтесь к нам в правление, лучше всего через мое посредство либо через посредство членов правления, с которыми я вас постепенно познакомлю.

Низенький Григерек поднял подозрительные глазки под густыми бровями.

— Мне сказали, что во главе правления стоит зборовский легионер; так?

Майор заморгал, увидел три медали, кивнул еле заметно. Григерек упер руки в боки.

— С каких это пор бойцы героического Зборова говорят друг другу «пан»? С каких пор братья, закаленные великим сибирским походом, обращаются друг к другу на «вы»?

— Ты прав, товарищ, разумеется… Столько лет промелькнуло… В каком чине ты вышел в отставку?

— Чины — ничто, храброе сердце — все! В русский плен я сдался рядовым сорок второго, на освобожденную родину через шесть лет возвратился сержантом! Зборов, Сызрань, Чита на Байкале! — Он трижды стукнул пальцем себе в грудь, и, хотя он туда не смотрел, его кривой указательный палец точно ударял в центр каждой медали.

— Просто идеальный заместитель председателя правления! — сказал Богдан Майору за обедом. — Наконец-то прибыл человек, которого вы ждали!

Майор отвел глаза перед его ехидным взглядом.

— Пожалуй, нежелательно слишком расширять количественный состав правления, не говоря уже о том, что потребовались бы дополнительные выборы. Я полагаю, что, приумножив трудовые усилия и получив солидную поддержку со стороны вас, членов правления, я справлюсь с председательской нагрузкой без постоянного заместителя-исполнителя…

Не успела бабуся Крапкова отправиться по своей охоте помочь на кухне, как в комнату Сандры вошел Магиерка с мешком в руке. Сандра взглянула и обомлела: из мешка дед извлек дощечку с чучелом черного кота, стоящего на задних лапках, как заяц. К своему ужасу Сандра узнала в нем Матоуша.

— Чтобы потеря для вас не была так тяжела. Я-то хорошо знаю, что значит верная божья тварь: а так он всегда будет с вами рядом…

Вместо глаз у кота были пуговицы, споротые с войлочных тапок.

— Вы сделали это от доброго сердца, пан Магиерка, но я тут Матоуша держать не хочу. И пожалуйста, не заставляйте меня объяснять причины.

Разочарованный дед сунул чучело обратно в мешок. Да, таков уж этот мир: благородным людям трудно угодить… Однако дед не уходил, топтался на месте.

— Вы что-нибудь от меня хотите?

— Хочу. Но только это такое, как говорится, щекотливое дело.

Сандра со всей благожелательностью приготовилась слушать.

— Как бы это сказать поделикатнее: ну, в общем, не морочьте пану Павлусу голову.

Сандра долго и от всей души смеялась.

— Тут ничего смешного нету: перед паном Павлусом открывается благоприятная перспектива будущего, но только рядом со мной, а не с вами! Вы бы тоже не прочь выбраться из Иерусалимки, но ему есть куда, а именно ко мне домой! Разве ж вы ему не желаете успеха, сердце каменное? Знаете ли вы, что у нас в селе есть оркестр, но без дирижера: его в лесу задавило, повозка с бревнами опрокинулась. А ведь он, с его композиторской головой, тут же мог бы этого дирижера заменить. Знаете ли вы, пани, как далеко пошел бы с ним наш ярабачский оркестр? Один раз он чуть не победил на смотре в районе, но тут как раз на руководителя опрокинулась повозка. Пан Павлус поднял бы нашу музыку на недосягаемую высоту, но только как ему сейчас соображать насчет своего счастья, когда у него голова битком набита вами?

— Пан Павлус — взрослый человек и способен сам решать свою судьбу: я, во всяком случае, не препятствую его карьере. И сердце у меня вовсе не каменное. Если бы вы знали нашу печальную историю, вы судили бы иначе…

Магиерка недоверчиво заморгал, Сандра пододвинула ему стул, сама села к столу, заговорила приглушенно.

— В юности пан Павлус захворал неизлечимой болезнью. И матушка посвятила его Деве Марии Гостынской — что будет он священником, если выживет. Мы познакомились, когда он учился в семинарии — а я была послушницей в соседнем монастыре. Мы вместе сбежали: настоятель нас навеки проклял — но с оговоркой, что только верная любовь по гроб жизни может искупить наш тяжкий грех. Но жестокая судьба вскоре нас разлучила: на меня позарился персидский шах, в те поры посетивший императора Франца-Иосифа: его эмиссары умыкнули меня младешеньку, и прошло немало времени, прежде чем мне удалось вернуться на родину. Наша насильственная разлука была, по-видимому, божьей карой. Вы думаете, почему пан Павлус играет на хорах во время святой обедни? Это чтобы замолить наш общий грех! Но он никогда не переставал надеяться — и наша верность наконец смягчила гнев небес…

Магиерка почесал венчик волос над ухом. Поморгал недоверчиво, но Сандра сидела неподвижно, с почти трагическим выражением на лице: Магиерке даже показалось, что в уголке глаза у нее блеснула слеза.

— Ну, так или иначе, а от первой вашей жаркой любви прошло чуть ли не полвека: на старости-то лет могли бы вы позволить пану Павлусу дирижировать кларнетами и саксофонами в Ярабачеке…

— Дело не так просто. — Сандра еще больше приглушила голос. — Во всю эту историю замешан пан ревизор Фильц, он меня, еще когда я была послушницей, любил вместе с паном Богданом, которому я отдала предпочтение: Фильц у нас тогда проводил бухгалтерскую ревизию. Он знает о моем побеге и о моем проклятии и ждет своего часа: если я отрекусь от пана Богдана, мною овладеет этот незаметный, но темный демон, ревизор Фильц. Но я и без того сделаю для пана Павлуса все, что в моих силах…

Магиерка в смятении чувств поднялся, бормоча что-то, чего он сам не понимал. Украдкой наблюдая Сандру, он думал, что прошлое этой женщины, полное поразительных приключений, пожалуй, не стоит доверять даже хронике. Сверлильный станок нуждается в моторчике, как традесканция в воде, но с проклятием шутки плохи, даже если ты и не очень-то веришь в вечное блаженство.

Он взял из угла мешок с Матоушем на задних лапках и, пятясь, вышел.