Назад едем молча.

Ну, то есть машина мерно урчит. А молчим мы — я и мой сегодняшний водитель — Володя. Широкоплечий, коротко стриженный, с таким спокойным лицом, что за ним можно спрятать целый склад мыслей.

Игорь хотя бы иногда выражал что-то похожее на человеческую эмоцию — недовольство там, или осторожность. Этот — просто едет. Профессионально и непроницаемо.

Я смотрю в окно и думаю о примерочной.

Точнее, пытаюсь не думать о примерочной. Что, разумеется, означает что думаю только о ней. О пальцах на шнуровке. О его «нет» в зеркало. О том, как я стояла и не отводила взгляд.

«Прекрасно, — говорю я себе. — Отличное использование мозга. Который тебе вроде как дан для аналитики документов, а не для воспроизведения сцен из романа категории 18+».

— Маргарита Николаевна.

Я вздрагиваю.

Володя смотрит в зеркало заднего вида — вежливо, коротко.

— Мария Петровна сказала, вы с утра только кофе пили, — произносит он. Нейтрально. Как погодную сводку. — Есть хорошее место тут рядом. Вкусно, быстро. Если не против.

Я смотрю на него.

— Мария Петровна сказала.

— Да.

— А вы прямо вот обо всем ей отчитываетесь?

— Да. Все кому дорога работа.

Я фыркаю, потом секунду думаю.

Честно говоря, я голодна как волк. Каламбур не случайный. С утра один кофе и потом два часа корсета в руках волка — это не завтрак, это издевательство.

— Хорошо, — говорю я. — Давайте.

Кафе оказывается простым — никакого хрусталя, никаких свечей в полдень. Деревянные столы, большие окна, запах жареного лука и свежего хлеба. Живая жизнь, в общем. Я уже почти забыла, как она выглядит.

Мы с Володей сидим у окна. Он заказывает чай и просто сидит — не нависает, не давит, не делает вид что его нет. Пьет чай. Нормально. Тихо.

Я изучаю большое, написано от руки меню.

— Вы давно у него работаете? — спрашиваю я, не отрываясь от текста.

— Шесть лет.

— И как?

— Нормально.

— Это не ответ.

— Это все что могу сказать при исполнении.

Я опускаю меню и смотрю на него. Он смотрит в окно. Скулы чуть напряжены — единственный признак того, что вопрос был замечен.

— Честный ответ, — говорю я.

— Стараюсь.

Официантка принимает заказ — суп и мясное рагу, Мария Петровна была бы довольна. Смотрю в окно — улица, прохожие, кто-то с собакой, кто-то с коляской. Обычный город. В нем живут люди, у которых нет добрачных долгов и анонимных телефонов.

Везет людям.

— Маргарита Николаевна, — бархатное мурлыканье прямо над ухом

Вздрагиваю, поднимаю глаза.

У нашего столика стоит Антон.

Куртка, футболка, джинсы, руки в карманах. Смотрит на меня с нахальной улыбкой.

Я смотрю на него. Потом на Володю.

Володя смотрит в окно с таким интересом, будто за стеклом происходит что-то невероятно захватывающее.

— Какое совпадение, — фыркаю.

— И не говорите, — Антон плюхает за стол. — Я тут бываю. Кормят по-человечески.

— В отличие от дома?

— В дома кормят по-нечеловечески хорошо. — Он подзывает официантку, заказывает кофе. — Но иногда хочется туда, где нет серебряных приборов.

— И где нет пометок «отказать в содержании», — ляпаю я.

В его глазах вспыхивает огонь.

«И что ж в тебе слова то не держатся, дура ты моя?».

— Ты, — откашливается, — Ты видела мои финансовые документы.

— Ну… Работа у меня теперь такая.

Антон берет ложечку, помешивает кофе.

Дзиньк, дзиньк, дзиньк.

— Это был подарок. От папочки. На двадцатипятилетие, — растягивает губы. — «Ты сынок совсем большой — давай-ка сам крутись». Аргумент железный, согласись?

— И поэтому, — я бросаю косой взгляд на Володю, — Поэтому ты… говорил со мною… тогда машине.

— Поэтому… — щурится, — Много чего поэтому…

Поворачивается к Володе.

— Оставишь нас ненадолго, дружище?

Тот вперивает взгляд в волчонка.

— Ну-ну, — Антон поднимает руки в примирительном жесте, — Все будет в порядке. Мы в общественном месте. Тут я отцовское имущество испортить не смогу…

Володя смотрит на меня. Я киваю. Он встает и отходит.

— Имущество? Испортить?

— Красиво шипишь, с огоньком, — ухмыляется. — Так и хочется сейчас взять и утащить тебя куда-нибудь в подсобку. Ненадолго… Или надолго…

Я моргаю.

— Обещаю, что тебе понравится, — выдыхает таким тоном, что у меня перехватывает горло.

Хватаю стакан с водой. Делаю глоток. Ставлю обратно, радуясь, что руки не трясутся. Откашливаюсь и произношу максимально строгим тоном.

— Антон!

— Да, Маргарита Николаевна? — ржет.

— Мне надоело! Я хочу ответов! Сейчас. На все вопросы!

— Слушаю вас внимательно, — улыбка самая обворожительная.

— Телефон в моей комнате — это тоже ты?

Улыбка остается на месте — но меняется кардинально.

Он секунду смотрит на меня, потом чуть наклоняет голову.

— Какой телефон?

— Кнопочный. Дешевый.

Он молчит. Не то молчание, которым люди тянут время, когда придумывают ответ. Более живое.

— Я ничего не подкладывал, — говорит он наконец.

— Ну конечно!

— Марго, — и тон уже без светского лака, без игры. Ровный, жесткий. — Я не подкладывал никакого телефона.

Я смотрю на него. Да, я уже знаю, что врать он умеет очень хорошо. Но этот тон, эта пауза, этот взгляд. Не похоже на ложь.

— Хорошо, — говорю я. — Допустим.

Приносят мой суп. Я беру ложку. Антон обхватывает кофейную чашку двумя руками — жест неожиданно человеческий для его обычного образа.

— Там было сообщение, — говорю я, глядя в суп.

— Да?

— Про сейф.

Поднимаю голову. Антон смотрит на меня — и вот сейчас на его лице точно что-то происходит. Что-то сложное, многослойное.

— Что именно?

— Что кому-то нужен доступ. И что будут последствия.

— Угроза?

— Именно.

Он ставит чашку. Смотрит в нее секунду. Потом:

— Это не я.

— Тогда кто?

— Не знаю. Но это плохо.

— Ты так говоришь, как будто знаешь, кто это может быть.

Пауза.

Дольше, чем предыдущие.

— Антон. — Я кладу ложку. Суп хороший, жалко отвлекаться, но придется. — Ты с самого начала говорил мне про сейф. Пугал «трупом» и «серыми схемами», которые повесят на меня, а потом посадят или убьют. Это же все чушь?

Молчит.

— Что в сейфе? — жестко. — И давай без третьего акта. Пусть будет мини-пьеса.

— Эти твои литературные метафоры, — скалится.

— Ну так что? Ответишь?

Он смотрит на меня.

Долго.

Дольше чем обычно — без улыбки, без игры, без слоя отполированной уверенности. Просто смотрит. И я вдруг понимаю: он сейчас решает. Не придумывает — именно решает. Говорить или нет.

— Ты умная, — говорит он наконец.

— Это давно не новость.

— И злая.

— Это всегда было новостью только для тех, кто не смотрел.

Он чуть щурится.

— Там документы.

— Какие?

— Которые докажут, что мой отец убил мою мать.