Его голос ровный. Негромкий.

Но ассистентка вздрагивает так, будто на нее плеснули ледяной водой.

Она смотрит на меня, на него.

— Но… шнуровка…

— Я сказал: выйдите.

Она выпускает ленты так быстро, словно они обжигают ей пальцы.

— Конечно.

Через мгновение дверь закрывается. Мы остаемся вдвоем. Я стою перед зеркалом и не двигаюсь. А он подходит. Шаг. Еще шаг. Я слышу это не только ушами — кожей. Полом. Воздухом.

Он останавливается у меня за спиной так близко, что я чувствую тепло его тела, хотя он еще не касается. У меня пересыхает во рту. Не от нежности. От того, что рядом с ним все всегда похоже на край.

Я не двигаюсь. Боюсь что если двинусь — платье прошелестит, воздух сдвинется, и он поймёт что я слушаю его дыхание. Что считаю секунды. Что спина у меня сейчас деревянная не от корсета.

— Ты врываешься в примерочную к невесте без стука, — хриплю я. — Очень современно.

— Ты задыхаешься.

— Тебя это, похоже, не смущает.

— Меня смущает, когда кто-то другой тебя касается.

Я медленно моргаю — «чего⁇».

Моргаю еще раз.

Вот почему рядом с ним всегда хочется то ли смеяться, то ли бежать, то ли вцепиться и расцарапать?

— Ревнуешь к портнихе? — фыркаю.

Он не отвечает. Поднимает руки к шнуровке.

Пальцы сильные, уверенные. Они касаются лент так, будто знают, что делают. И это почему-то бесит меня почти так же сильно, как и волнует.

Один раз, мимоходом он задевает кожу, у основания шнуровки. Случайно.

«Наверное случайно».

Я не дышу следующие три секунды. Потом выдыхаю — тихо, через нос — и надеюсь, что он не видит в зеркале как у меня чуть подгибаются колени.

«Точно не видит! Коленки под платьем, идиотка!».

Он ослабляет шнуровку. Я наконец делаю судорожный вдох — глубокий, почти жадный. Воздух врывается в легкие так резко, что у меня кружится голова.

— Лучше? — спрашивает он.

— Не обольщайся. Это не благодарность. Это рефлекс выживания.

— Я и не рассчитывал на благодарность.

А потом он начинает затягивать. Медленно. Очень медленно. Не так, как это делала ассистентка — быстро, деловито, машинально. А будто каждый сантиметр имеет значение.

Будто он не шнуровку затягивает, а что-то проверяет. Мое дыхание. Мое терпение. Мой пульс.

Свою власть.

Сцену. Реальность.

Платье снова собирается по талии. Плотнее обнимает ребра. Выправляет осанку. Делает меня выше, строже, тише.

Я вижу в зеркале, как меняется мое лицо. И как не меняется его.

И мне становится невыносимо. Потому что у меня внутри уже пожар, а у этого мужчины — только лед и внимательность.

— Еще туже? — спрашивает он.

Я чувствую, как у меня по спине проходит холодок.

— Решил сразу тренировать меня к браку?

— Решил посмотреть, где твой предел.

— И как? Нашел?

Он встречается со мной взглядом в зеркале.

— Пока нет.

Пальцы скользят ниже, подтягивают ленту, снова вверх, крест-накрест. От каждого движения по спине расходится слишком отчетливое ощущение его присутствия. Не прикосновения даже. Хуже. Осознания.

Что он здесь. Что он видит меня такой. Что я вижу его таким.

Без свидетелей. Без публики. Без возможности спрятаться за репликой, не заплатив за это дрожью в голосе.

— Ненавижу свадебные платья, — говорю я.

— Ложь.

— Я ненавижу то, что они означают.

— Уже ближе.

Он затягивает еще немного и останавливается.

Я стою ровно, как натянутая струна.

— Ты пришел посмотреть на товар? — спрашиваю я тихо.

Он не отвечает сразу.

Его взгляд в зеркале становится тяжелее.

— Я пришел посмотреть, как на тебе сидит мое решение.

Меня будто ударяют под дых.

И в ту же секунду я злюсь на себя за то, что это звучит не только чудовищно, но и так, как умеет звучать только Влад: невыносимо, точно, прямо в нерв.

— Какая романтика, — шепчу я. — Надо написать это на приглашениях.

Он делает последний узел, не отрывая взгляда от моего отражения.

Его руки задерживаются на мгновение у основания шнуровки. Не на коже. Не касаясь лишнего. Но достаточно близко, чтобы у меня опять сбилось дыхание. И опять не из-за корсета.

И я ненавижу эту секунду. Ненавижу так же сильно, как хочу чтобы его руки коснулись не только платья.

— Готово, — говорит он.

Я смотрю на себя. Платье сидит идеально. Безжалостно идеально.

Талия подчеркнута. Спина длинная, белая, открытая. Плечи хрупкие. Лицо бледное. Глаза темные. От злости или от… желания?

— Ну? — спрашивает Влад.

— Что — ну?

— Спроси.

Я нервно усмехаюсь.

— Тебе нравится?

— Да.

Без паузы. Без игры. Без привычного ледяного издевательства. Просто да.

И это его короткое «да» опаснее всех прежних угроз.

Я отвожу взгляд первой.

Потому что еще секунда — и я не выдержу этого странного ощущения, будто мы стоим не в свадебном салоне, а внутри какой-то ловушки. Вместе. Вдвоем. Будто это ловушка не только для меня, а для нас обоих⁈

— Можешь выйти? — говорю я.

— Могу.

Он не двигается.

Я снова смотрю на него в зеркало.

— Тогда почему стоишь?

— Смотрю.

— На платье?

— На тебя.

Я сглатываю.

— Насмотрелся?

— Нет.

И вот теперь мне действительно не хватает воздуха. Не из-за корсета. Из-за него.

— И что дальше? — шепчу.

Он ухмыляется и… отступает.

Потом медленно выходит и тихо закрывает за собой дверь.

А я смотрю на себя в зеркало и понимаю, что худшее не в том, как сидит платье, не в том, что я боюсь свадьбы и не в том, что меня ведут туда, куда я не собиралась идти.

Худшее в том, что в тот момент, когда он вошел без стука, когда увидел меня в белом, когда прикасался ко мне через ткань, часть меня — совсем маленькая, совсем больная, совсем неправильная — захотела, чтобы он взял в руки не ленты, а всю меня…