Игорь поднимает взгляд от экрана и смотрит уже не на меня, а куда-то поверх моего плеча — туда, где в глубине дома мягко светятся коридоры и бесшумно ходят люди, которые, как выяснилось, умеют не только носить подносы, но и мгновенно становиться частью тревоги.

— Что за проблема? — спрашиваю я.

— На главных воротах женщина. С ребенком. Утверждает, что приехала из-за фонда и без Владислава Андреевича не уедет.

Пробежка умирает быстро, без мучений.

Хлоп — и нет ее. Или?

— А я? Я могу без вас… пойти побегать? — спрашиваю.

Игорь чуть наклоняет голову.

— Простите, но Мария Петровна просила вас не уходить далеко. Могут возникнуть вопросы по дому или фонду.

Ого. Не прошло и дня, как меня официально назвали красивой проблемой, выдав доступ к папкам, чтобы как-то утихомирить, — и вот я уже на дежурстве?

Из малой гостиной выходит Мария Петровна, будто знала, что разговор без нее долго не проживет. Конечно, знала. У таких женщин даже тишина отчитывается по графику.

— Что там? — спрашивает она.

— Женщина с ребенком, — спокойно повторяет Игорь. — Говорит, фонд Волковых обещал оплатить лечение сыну, а потом деньги не пришли. Требует Владислава Андреевича. На воротах уже десять минут. Охрана пока держит ситуацию.

Мария Петровна не меняется в лице.

Я начинаю понимать, что в этом доме апокалипсис, наверное, тоже встречают с идеальной осанкой и фразой «чай подавать в малую или большую гостиную?».

— Журналисты? — спрашивает она.

— Пока нет. Но женщина говорит громко. Очень.

— Прекрасно, — отзывается Мария Петровна. И это «прекрасно» настолько безупречно, что даже самому последнему идиоту стало бы понятно насколько все на самом деле ужасно.

Я перевожу взгляд с одного на другого. Потом на закрытую дверь. Потом снова на Игоря.

— Таааак, — тянет Мария Петровна. — Если женщина не права, то это просто сканадал. А вот если права… это реальная проблема. Совсем другого масштаба.

Логично. Раздражающе логично.

— А Влад? — спрашиваю глупо.

— Владислав Андреевич недоступен как минимум ближайший час, — отвечает Мария Петровна. — Связь есть, но отвлекать его на истерику у ворот без предварительной оценки я не намерена.

— Истерику у ворот? — фыркаю. — Но… Если я правильно поняла там женщина и больной ребенок.

Мария Петровна поджимает губы.

— Маргарита Николаевна, истерика — это форма. Причину мы сейчас и выясним.

Вот опять. Ровно, холодно, без сантиментов. И отчего-то я не могу решить, хочу ее встряхнуть или встать рядом и записывать, как у нее это получается.

— Я… вообще я смотрела сегодня бумаги фонда, — размышляю вслух. — Но только общую структуру. Не конкретные кейсы…

— Уже что-то, — замечает Мария Петровна.

И я вдруг очень отчетливо понимаю, что мне дают выбор. Очень условный, конечно. Такой, в котором один вариант сразу делает тебя трусливой дурой, а второй — добровольно втягивает в чужую систему с головой.

— Что нужно от меня? — решаюсь я.

Глаза Марии Петровны чуть расширяются. Не ожидала, да? Или наоборот…

— Пока ничего героического, — отвечает она. — Присутствовать. Слушать. Если речь пойдет о документах фонда, возможно, вы вспомните что-то из того, что успели просмотреть.

— А если она начнет орать?

— Тогда вы… надеюсь… сохраните спокойствие.

Игорь опускает взгляд, пряча реакцию. Замечательно. Даже молчаливая гора мышц, у которой, оказывается, в анамнезе марафоны и воспитание, уже в курсе, что я способна вспыхнуть как спичка.

— Ясно, — говорю я сухо.

Мы идем через холл к передней части дома. За окнами уже почти ночь — влажная, синяя, с редкими бликами фонарей на мокрой плитке двора.

На ходу Мария Петровна коротко бросает:

— Что именно вы смотрели по фонду?

— Общие расходы, попечителей, мероприятия, список консультантов…

Она кивает.

— Значит, будете слушать и не делать поспешных выводов.

— Это вы мне сейчас очень тонко напомнили, что мой рот иногда живет отдельно от головы? — не выдерживаю.

— Я бы не стала формулировать это столь безжалостно, — отвечает она.

То есть именно так. Почти улыбаюсь. Почти.

Мы выходим во двор и вместе с сыростью и запахом мокрой земли врывается женский голос — срывающийся, уставший, высокий от нервов.

— … мне плевать, кто вы! Мне обещали! Вы понимаете? Обещали!

Я сбегаю по ступеням. Мария Петровна и Игорь за мною. Быстро-быстро — к главным воротом. Там в свете прожекторов, стоит женщина.

Тонкая куртка, промокшие волосы. Лицо молодое, но осунувшееся, стареющее от постоянной тревоги и страха. Рядом мальчик лет восьми, худой, в шапочке и курточке. Он держится за ее руку и кашляет сухо, надсадно — так, что у меня внутри все сжимается.

И меня моментально прошивает злость. Не на нее. На весь этот дом с его коврами, фондами, картами с лимитом и разговорами о приемах. Царство-государство, блин. А тут ребенок замерзает!

Женщина замечает нас и сразу цепляется взглядом за Марию Петровну.

— Где Волков? — выпаливает она. — Мне не нужен охранник, мне не нужен секретарь, мне нужен Волков!

Мальчик снова кашляет.

Мария Петровна делает шаг вперед.

— Добрый вечер. Меня зовут Мария Петровна. Я управляю домом. Владислава Андреевича нет, но я уверена — мы во всем разберемся.

— Разберетесь⁇ — кричит женщина. — Да сколько можно разбираться? Я уже миллион справок отправила! Мне Ирина еще месяц назад обещала, что фонд оплатит операцию, потом все перенесли. У меня ребенок задыхается, а у вас телефоны молчат!

— Успокойтесь, пожалуйста, — Мария Петровна примирительно вскидывает руки.

— Не надо на меня махать руками! Я все документы отправила сто раз! — кричит женщина. — А эта Ирина теряет справки быстрее, чем я их получаю! А потом трубки не берет. Как так можно! Это же ребенок! Мой ребенок!!!

И вот тут что-то щелкает у меня в голове…