Я таращусь на Марию Петровну, чувствуя себя абсолютной, полной, беспрецедентной идиоткой.

— А еще, — продолжает она тем же безупречно спокойным тоном, — могу вас уверить, бегать он умеет очень неплохо. У него несколько выигранных марафонов, диплом тренера и, к счастью, достаточно хорошее воспитание, чтобы не обсуждать интеллектуальные возможности людей в доме, где он работает.

Я открываю рот. Закрываю. Потом снова открываю.

Редкий момент, когда слова у меня действительно заканчиваются, а не просто временно притворяются мертвыми.

— Мария Петровна, я…

— Вам не стоит торопиться, — мягко произносит она. — Извинения лучше звучат, когда в них есть мысль, а не только скорость.

Вот ведь. Как она это делает? Ни одного грубого слова. Ни одного повышенного тона. Ни одной открытой пощечины.

А ощущение такое, будто меня только что отполировали штукатуркой стен.

Я делаю вдох. Потом еще один.

— Вы правы, — говорю уже ровнее. — Это было невежливо и глупо. Я сказала не подумав. Приношу вам свои извинения. И перед Игорем — если захотите, я извинюсь лично.

Мария Петровна смотрит на меня внимательно.

Не как слуга на хозяйку. Не как подчиненная на невесту хозяина.

Как взрослая женщина на другую женщину, которая пока не решила, кем собирается быть.

— Уже лучше, — кивает. — Но позвольте маленькое наблюдение, Маргарита Сергеевна.

Конечно. Куда же без маленького наблюдения. Сейчас меня добьют булавкой из чистого серебра.

— Когда человек попадает в незнакомую среду, — продолжает она, — у него обычно есть два пути. Первый — защищаться остроумием, сарказмом и пренебрежением ко всем, кто рядом. Это создает приятную иллюзию превосходства, но довольно быстро делает вас одинокой.

Я стою молча. А что ответить? Она абсолютно права.

— Второй путь, — говорит Мария Петровна, — сначала смотреть, потом делать выводы. Это скучнее. Медленнее. Но обычно полезнее.

— Вы меня воспитываете? — вырывается из меня.

А ведь так просто было промолчать…

Мария Петровна улыбается.

Господи, лучше бы она не улыбалась. Когда такие женщины улыбаются, ты не расслабляешься — ты начинаешь осматриваться чтобы понять, где именно спрятан нож.

— Ни в коем случае, — отвечает она. — Воспитывать взрослых женщин — дело неблагодарное. Я всего лишь напоминаю: в этом доме люди запоминают не только статус, но и манеру обращения. Особенно те, кого принято не замечать.

Я чувствую, как щеки предательски теплеют. Ну вот. Дожили. Меня элегантно отчитали за снобизм в доме, где я сама вообще-то трофей с функцией подписи под брачным договором.

И самое отвратительное — она права. Право на злость у меня есть. Но права срывать ее на людях, которые мне ничего не сделали, — нет.

— Принято, — говорю я тише. — Спасибо. И… правда, простите.

Мария Петровна чуть склоняет голову.

— Я принимаю ваши извинения. Что касается Игоря… Можете решать сами как поступить. Но он, уверяю вас, достаточно воспитан, чтобы не воспользоваться этим случаем — если вы решите о нем рассказать — против вас.

— Это должно меня утешить?

— С какой стати? Это просто ремарка.

Я невольно усмехаюсь.

— Знаете, вы умеете быть очень… ужасно… вежливой.

— Благодарю. Я много лет практиковалась.

На секунду между нами мелькает что-то похожее на перемирие. Не тепло. До тепла нам как до Луны босиком. Но уже не открытая перестрелка.

Мария Петровна берет чашку, делает маленький глоток чая и добавляет:

— Еще один совет, если позволите.

— После предыдущих я уже не уверена, что у меня есть выбор.

— Выбор есть у всех и всегда. Именно поэтому вы здесь так всех раздражаете.

Я смотрю на нее. Она — на меня. И, к своему ужасу, я почти смеюсь.

Потому что сказано это все тем же безупречным голосом женщины, которая, вероятно, умеет одновременно подавать десерт, увольнять людей и морально расчленять хамов.

— Так что за совет? — спрашиваю я.

— Если хотите остаться в этом доме не только красивой проблемой, но и силой, научитесь различать, кто здесь опасен, кто полезен, а кто просто молчит. Обычно именно с молчащими совершают самые глупые ошибки.

Молчащими. Интересно, это про нее? Про Игоря? Про Влада? Или про весь этот дом, который шуршит, дышит, прячет в коврах шаги и делает вид, что не подслушивает?

Я киваю.

— Учту.

— Надеюсь.

Она ставит чашку обратно на блюдце.

— Я распоряжусь, чтобы Игорь ждал вас у бокового выхода. И, Маргарита Николаевна…

— Да?

— На пробежке лучше бегать от лишних мыслей, а не от людей. С людьми, как правило, можно договориться полюбовно.

С этим я бы поспорила. Некоторые люди предпочитают не договариваться, а ставить условия. Влад, например.

Я разворачиваюсь к выходу, потом останавливаюсь.

— Мария Петровна.

— Да?

— А вы всегда так разговариваете с теми, кто вас раздражает?

Она смотрит на меня поверх чашки.

— Нет. Только с теми, в ком вижу шанс на адекватное взаимодействие.

И вот это почему-то бьет сильнее всего. Не упрек. Не сарказм. Не демонстрация превосходства.

А этот спокойный, почти равнодушный аванс, которого я не просила.

Я выхожу в коридор, чувствуя себя одновременно дурой, школьницей и человеком, которого только что очень аккуратно поставили на место. Без крика и унижения. Почти с уважением.

От этого стыдно вдвойне.

У бокового выхода уже темнее. За стеклом — вечерний сад, черные ветки, влажная дорожка, тусклые фонари. Воздух по ту сторону двери выглядит холодным и живым. Именно таким, какой мне сейчас нужен.

Я тянусь к ручке, но дверь открывается раньше. На пороге стоит Игорь.

— Маргарита Николаевна, — говорит он спокойно. — Мария Петровна сказала, вы хотите пробежаться. Мне нужно десять минут, чтобы переодеться. Можете подождать меня здесь, — он тыкает пальцем в кресло, стоящее чуть поодаль.

Я открываю было рот. Хотя не понимаю — а что сказать то? Я назвала тебя дураком, прости, ты вовсе не дурак?

И в этот момент у него вибрирует телефон.

Он достает аппарат из кармана, бросает взгляд на экран.

Лицо не меняется.

Только глаза становятся чуть жестче.

— Извините, — произносит он. — У нас, кажется, проблема.