13 ноября 2015 года мир был потрясен террористическими актами в Париже. Нападения произошли в нескольких местах, но больше всего жертв было в театре «Батаклан», где собралась толпа людей, чтобы послушать концерт группы Eagles of Death Metal. Трое террористов ворвались в театр с автоматами АКМ и открыли огонь. В ту ночь в «Батаклане» погибло в общей сложности 89 человек. Сами участники группы выжили при нападении, хотя один из их сотрудников, продававший сувенирную продукцию, погиб. В последующих интервью музыканты, что вполне понятно, пребывали в шоке от случившегося. Разумеется, вины группы в произошедшем не было, и множество людей со всего мира выражали им сочувствие. Однако это сочувствие улетучилось несколько месяцев спустя. Фронтмен группы — Джесси Хьюз — в различных интервью начал продвигать теорию заговора, согласно которой сотрудники службы безопасности «Батаклана» были причастны к терактам. По версии Хьюза, нападение было спланировано изнутри самого «Батаклана», а охранники намеренно помогли террористам проникнуть в здание. В результате этих обвинений несколько выступлений группы на французских фестивалях в 2016 году были отменены, а самого Хьюза теперь не желают видеть в «Батаклане».

Со стороны легко судить Хьюза, и его обвинения действительно нелепы. Но, по крайней мере, его теории заговора проистекали из реальной травмы. В ту роковую ночь он своими глазами видел, как преданных поклонников расстреливали одного за другим. Ему и самому пришлось спасать свою жизнь, а после — оплакивать погибшего сотрудника группы. В предыдущих главах мы видели, что такие тягостные эмоции, как страх и неопределенность, могут стимулировать веру в теории заговора, и у Хьюза были все основания испытывать эти чувства. Гораздо интереснее, пожалуй, то, сколько людей, которым в ту ночь не пришлось спасать свою жизнь, стали строить теории заговора вокруг этого события. На следующее утро после терактов в Париже я заглянул на сайты голландских конспирологов. Как и следовало ожидать, сеть уже пестрела теориями заговора: например, французское правительство обвиняли в проведении операции «под ложным флагом». Большинство этих теорий заговора публиковали люди, находившиеся в полной безопасности в Нидерландах, и можно с уверенностью предположить, что большинство из них не знали лично ни одну из жертв.

Эта особенность характерна для многих теорий заговора: нам не обязательно самим пострадать в каком-то происшествии, чтобы поверить, будто за ним стоит тайный заговор. Когда исчез самолет рейса 370 авиакомпании Malaysia Airlines, по всему миру возникло множество теорий заговора, порой весьма причудливых (в разговоре с одним журналистом в то время мне даже пришлось отвечать на вопрос о том, что я думаю по поводу теории, будто за исчезновением стоял Голливуд, решивший снять реалити-сезон сериала Остаться в живых). Можно смело утверждать, что подавляющее большинство людей, верящих в теории заговора вокруг исчезновения малайзийского самолета, не знали лично никого из пассажиров на борту. Точно так же, хотя во время терактов 11 сентября погибло много людей, вовсе не обязательно терять в тот день родственника или близкого друга, чтобы верить в теории заговора об 11 сентября. Тем не менее, далеко не все события в мире, повлекшие за собой человеческие жертвы, порождают теории заговора среди жителей других стран. С одной стороны, нам не нужно страдать самим или знать кого-то из жертв лично, чтобы верить в теории заговора; но с другой стороны, далеко не каждое трагическое событие в мире непременно приводит к появлению таких теорий.

В 1994 году произошел геноцид в Руанде. Всего за несколько недель боевики хуту вырезали мачете около 900 000 тутси и умеренных хуту (что составляло примерно 20% от всего населения Руанды на тот момент). Пожалуйста, вдумайтесь на мгновение в эту цифру — почти миллион ни в чем не повинных мужчин, женщин и детей были забиты как скот всего за несколько недель. Нельзя сравнивать горе и страдания в различных трагедиях, но, по крайней мере, с точки зрения сухой статистики человеческих жертв геноцид в Руанде имел исключительные масштабы (для целей нашего обсуждения мы ограничимся только убийствами и не будем брать в расчет массовые изнасилования или последовавшую за ними эпидемию ВИЧ). Это число примерно в 300 раз превышает количество погибших в результате терактов 11 сентября. Это в 3 765 раз больше числа жертв исчезновения рейса 370 компании Malaysia Airlines (на борту которого находились 227 пассажиров и 12 членов экипажа; здесь я исхожу из предположения, что они мертвы, а не снимают новый сезон Остаться в живых на каком-нибудь острове). Это более чем в 6 900 раз превышает число жертв терактов в Париже (всего 130 человек). Число жертв геноцида в Руанде просто зашкаливало. Наверняка столь ужасающее событие должно было вызвать волну теорий заговора по всему миру. Ведь так?

Но если заглянуть на сайты европейских конспирологов, поражает то, как мало теорий заговора можно найти о геноциде в Руанде. Конечно, я никогда не был в Руанде и могу лишь предположить, что теории заговора об этом событии, скорее всего, широко распространены среди руандийского населения. Действительно, отрицание геноцида считается в Руанде преступлением, что указывает на наличие среди граждан достаточного количества тревожных конспирологических теорий об этом событии, раз уж руандийские власти сочли необходимым принять меры (точно так же отрицание Холокоста незаконно в Германии). Но почему среди европейцев нет бесчисленных сайтов, заполненных масштабными конспирологическими теориями о геноциде в Руанде? Кто-то может сказать, что этот геноцид произошел в другой части света, но такое объяснение нельзя назвать вполне удовлетворительным. Теракты 11 сентября тоже произошли не в Европе, однако по сей день многие европейцы верят в теории заговора об 11 сентября и будут верить в них в ближайшие десятилетия. Для европейцев и геноцид в Руанде, и теракты 11 сентября были трагическими событиями, произошедшими в другой части мира. Что же определяет, насколько сильно людей потрясает та или иная кризисная ситуация, а также то, в какой мере они склонны объяснять ее теориями заговора?

Объяснение этого несоответствия кроется в простой, но печальной истине о человеческой природе: людям свойственно делить социальный мир на «мы» и «они» — и беспокоит их главным образом то, когда жертвами становимся «мы». Хотя американцы и европейцы любят подчеркивать свои различия, на самом деле их культуры во многом очень похожи, а граждане регулярно ездят друг к другу на континент. Когда теракт происходит в США, граждане ЕС воспринимают это так, будто нападению подверглись «мы» (и наоборот), понимая к тому же, что в следующий раз целью может стать одна из стран ЕС. Точно так же граждане ЕС часто летают на самолетах и регулярно путешествуют в Австралию или страны Азии. Когда при загадочных обстоятельствах исчезает рейс современной авиакомпании, такой как Malaysian Airlines (которая выполняет полеты из большинства международных аэропортов ЕС), европейцы воспринимают это как событие, имеющее к ним самое непосредственное отношение: «На этом борту мог быть я, моя семья или мои друзья!» Мы снова можем сопереживать судьбе жертв, даже если рационально понимаем, что вероятность стать жертвой авиакатастрофы гораздо меньше большинства других рисков, с которыми мы сталкиваемся в повседневной жизни. Но хотя большинство европейцев приходят в ужас от новостей о том, что хуту вырезают тутси, они в то же время воспринимают это событие как происходящее в каком-то другом мире. Гражданам ЕС трудно представить, что подобное может случиться в их собственной стране, и они видят мало общего между собой и как жертвами, так и виновниками трагедии. «То, что произошло с ними, ужасно — как хорошо, что мы живем здесь».

Таким образом, основная идея заключается в том, что хотя людям и не нужно самим становиться жертвами какого-то события, чтобы искать конспирологические объяснения, им все же необходимо как-то воспринимать это событие как лично значимое. Такая личная значимость может возникать из чувства сходства с жертвами или идентификации с ними. Люди также могут связывать себя с жертвами, представляя, что они сами вполне реально могли бы оказаться в эпицентре такого трагического события, как теракт — это делает событие более пугающим и усиливает склонность людей вставать на место жертв и представлять, каково им пришлось. Это ощущение социальной связи с жертвами рождает у наблюдателей стремление осмыслить произошедшее — они начинают тревожиться, прокручивать это в голове и хотят выяснить, что случилось. Как было описано во второй главе, эти мотивы осмысления закладывают основу для теорий заговора. Но когда люди не связывают себя с жертвами, они реже испытывают подобную потребность в осмыслении. Они могут быть потрясены увиденным — дело вовсе не в том, что граждане ЕС безразличны к геноциду тутси, — но вместо того, чтобы тревожиться или стремиться узнать, что произошло, они по большей части испытывают желание этого просто не видеть. Люди выключают телевизор или включают мультфильмы и переключают внимание на что-то другое. Как следствие, возникновение теорий заговора становится менее вероятным.

Разделение на «мы» и «они» также применимо к базовой структуре любой теории заговора. В типичной теории заговора «они» — это группа заговорщиков, строящих козни, чтобы навредить «нам». Заговор по определению представляет собой коалицию или группу, состоящую, например, из политиков, политических институтов, руководителей корпораций, крупных компаний, этнических или религиозных групп и тому подобного. Кроме того, по крайней мере в тех теориях заговора, которые находятся в центре внимания этой книги, заговорщики строят козни не против конкретного наблюдателя лично — они плетут заговор против более широкого коллектива людей, таких как граждане, наемные работники, пациенты или этническая либо религиозная группа, к которой принадлежит наблюдатель. Один из распространенных результатов исследований заключается в том, что чем сильнее люди чувствуют себя отчужденными от политики, тем выше вероятность того, что они будут верить в политические теории заговора.¹ Почему так происходит? Потому что люди, чувствующие себя отчужденными от политики, воспринимают политиков как «их», как «не-нас». Теории заговора всегда строятся вокруг «нас», жертв, и «их» — могущественного и зловещего заговора.

Это свидетельствует о том, что теории заговора являются частью конфликтов с другими группами: в конце концов, подобные теории предполагают, что некая другая группа строит заговоры с целью нанести вред собственной группе. Действительно, теории заговора широко распространены в межгрупповых конфликтах. Предельной формой межгруппового конфликта является война, и историки отмечают, что практически во всех войнах, ведшихся в новейшей истории, у обеих сторон конфликта существовали сильные теории заговора относительно группы противника.² Чтобы понять социальные корни теорий заговора, далее я рассмотрю, как две общие характеристики межгрупповых конфликтов связаны с конспирологическими убеждениями. Первая характеристика — это то, насколько сильно люди связывают собственную идентичность с группой. Чем сильнее люди идентифицируют себя с конкретной группой, тем больше они обеспокоены тем, что члены этой группы становятся жертвами, и тем менее терпимы они к другим, конкурирующим группам. Таким образом, тесная связь своей идентичности с группой — что проявляется, например, в чувствах национализма, превосходства собственной группы, идентификации и тому подобном — может усиливать подозрительность людей по отношению к другим группам, что и порождает теории заговора. Вторая характеристика — это ощущение угрозы со стороны внешней группы. Люди не беспокоятся о каждой другой группе просто потому, что она отличается. Напротив, иногда другие группы могут рассматриваться как позитивные и полезные — например, как торговые партнеры или возможные союзники по коалиции. Но в межгрупповом конфликте существует внешняя группа, которая представляет непосредственную угрозу благополучию собственной группы — иными словами, существует враждебная коалиция, что является центральным аспектом любой теории заговора.

Связь собственной идентичности с группой

Предыдущее обсуждение подводит нас к очевидному предположению о социальных корнях теорий заговора: чем сильнее люди связывают свою идентичность с определенной группой, тем с большей вероятностью они будут верить в теории заговора, когда члены этой группы оказываются жертвами. В серии экспериментов, проведенных совместно с профессором Лейденского университета Эриком ван Дейком, мы проверили эту базовую идею.³ Мы провели серию экспериментов среди голландских участников, и, как ни парадоксально, в качестве отправной точки нам нужна была группа или страна, с которой голландские участники вряд ли могли бы почувствовать сильную личную связь. В идеале для нашего исследования требовалась страна в другой части света, которая редко (если вообще когда-либо) появляется в голландских новостях, в которую голландцы обычно не ездят и о культуре или политической ситуации которой наши участники вряд ли много знают. В итоге мы остановили свой выбор на Бенине — небольшой стране на северо-западе Африки. В нашем исследовании участникам предлагалось прочитать вымышленную газетную статью о событиях, которые якобы произошли в Бенине.

Зачем фокусироваться на стране, с которой участники нашего исследования не были знакомы? Главное преимущество этого подхода заключается в том, что мы могли начать с группы, с которой участники не связывают свою идентичность, а затем проверить, что произойдет, если мы побудим их лично обеспокоиться судьбой этой группы. Лучшая проверка нашей идеи предполагает сравнение людей, которые испытывают сильную личную связь с определенной группой, с теми, кто ее не испытывает, — а вообще говоря, гораздо проще заставить людей связать свою идентичность с ранее незнакомой группой, чем заставить их почувствовать безразличие к группе, с которой они в обычной жизни чувствуют тесную связь. В арсенале ученых-психологов есть различные методы воздействия, которые могут стимулировать людей связывать собственную идентичность с другой группой. Одно из таких воздействий — это принятие чужой перспективы, известный метод формирования чувств эмпатии и идентификации. Принятие чужой перспективы означает, что человек активно пытается понять ситуацию с точки зрения кого-то другого. Такое принятие чужой перспективы при определенных обстоятельствах может улучшить отношения между различными группами и снизить уровень стереотипизации.⁴ В контексте нашего исследования мы сказали всем участникам, что они будут читать газетную статью о событиях в Бенине, но только половине участников мы дали инструкции по принятию чужой перспективы. В частности, мы попросили этих участников сначала в течение минуты попытаться встать на место граждан Бенина и представить, что они сами родились и выросли в Бенине. Их попросили продолжать мысленно оставаться на их месте и во время чтения статьи. Другая половина участников составила контрольную группу. Вместо инструкций по принятию чужой перспективы этих участников попросили прочитать статью как можно более объективно.

В статье, которую затем читали участники, рассказывалось о лидере политической оппозиции в Бенине, который имел высокие рейтинги в опросах общественного мнения и с большой вероятностью должен был победить на предстоящих выборах. Но затем оппозиционный лидер попал в ужасную автокатастрофу. На этом этапе мы предложили участникам одну из двух версий газетной статьи, в которых варьировалась степень угрозы этого события для рядового гражданина Бенина. Опираясь на искажение пропорциональности, описанное во второй главе, мы варьировали тяжесть последствий этой автокатастрофы. Половина участников прочитала, что лидер оппозиции погиб в аварии и что выборы откладываются до особого распоряжения (серьезные последствия). Другая половина участников прочитала, что лидер оппозиции чудом выжил в автокатастрофе и отделался лишь ушибами. В этой второй версии газетной статьи выборы должны были пройти по плану (незначительные последствия). Затем, после прочтения статьи, мы спросили участников об их конспирологических убеждениях относительно этого события. Был ли этот несчастный случай на самом деле спланированным покушением? Были ли умышленно повреждены тормоза? Стояло ли за этим инцидентом действующее правительство Бенина?

Логично предположить, что подобное событие вызвало бы у местных граждан гораздо большее потрясение, если бы лидер оппозиции погиб в аварии, а не выжил. Поэтому мы предположили, что серьезные последствия (гибель лидера оппозиции) приведут к более сильной вере в заговор, чем незначительные последствия (выживание лидера оппозиции). Наши результаты подтвердили это, но с оговоркой: только те участники, которые приняли перспективу граждан Бенина, продемонстрировали это искажение пропорциональности и верили в теории заговора особенно сильно в случае гибели лидера оппозиции. Участники, которых просили быть объективными при чтении статьи, не стали верить в теории заговора сильнее при гибели лидера оппозиции по сравнению с ситуацией, когда он выжил. По-видимому, связывание собственной идентичности с ранее незнакомой группой усиливало веру в теории заговора в ответ на информацию о том, что эта группа находится под угрозой.

В последующем исследовании мы также проверили, почему возникает этот эффект. Мы дали участникам немного другую вымышленную газетную статью, на этот раз о политическом активисте в Бурунди, который умер от пищевого отравления. Наши результаты показали, что принятие перспективы граждан Бурунди стимулировало стремление осмыслить произошедшее: участники сообщали, что испытывают большее беспокойство, больше размышляют о случившемся, чувствуют себя более эмоционально вовлеченными и сильнее желают тщательного расследования инцидента. Такое стремление к осмыслению, в свою очередь, предсказывало усиление конспирологических убеждений — то есть веры в теорию о том, что активист был намеренно отравлен заговорщиками. В конечном счете, чем сильнее люди связывают свою идентичность с определенной группой, тем сильнее они мотивированы осмыслить событие, в котором пострадал представитель этой группы, — а это закладывает основу для теорий заговора.

Связывание собственной идентичности с группой — обоюдоострый меч, когда речь заходит о морали. С одной стороны, идентификация с группой имеет множество просоциальных последствий. Она побуждает людей помогать другим членам группы, идти на жертвы ради нее и действовать в долгосрочных коллективных интересах, а не в сиюминутных личных. Не идентифицируя себя с социальными группами, люди заботились бы только о себе и своих близких. Кроме того, существуют «здоровые» формы идентификации, которые не обязательно предполагают негативное восприятие других групп. Но с другой стороны, сильная личная связь с группой может принимать довольно пагубные формы, особенно когда она сопровождается ощущением превосходства собственной группы над остальными. В частности, люди порой могут испытывать гордость за свою группу в такой степени, что это перерастает в коллективный нарциссизм: преувеличенную веру в превосходство собственной группы. Националистические движения часто пропагандируют превосходство собственной группы, обычно заявляя, что их страна — «величайшая страна на земле». Такой коллективный нарциссизм может быть опасен: когда люди верят в превосходство своей группы, это почти по определению подразумевает веру в то, что другие группы стоят ниже. Подобное восприятие других групп как неполноценных может включать убежденность в том, что эти группы морально ущербны — вплоть до того, что они якобы участвуют в зловещих заговорах с целью навредить «великой» собственной группе.

В исследовании, проведенном в Польше, двое ученых изучили взаимосвязь между коллективным нарциссизмом (в данном случае — верой в величие Польши) и восприятием еврейской общины.⁵ Исследователей особенно интересовал вопрос о том, как вера в превосходство Польши предсказывает антисемитизм. На протяжении всей истории антисемитизм был широко распространен, и он до сих пор встречается во многих уголках мира. Антисемитизм тесно связан с теориями заговора о евреях. Примерами распространенных теорий заговора о евреях являются утверждения о том, что евреи по всему миру устраивают заговоры ради достижения мирового господства, или что у них есть обыкновение постоянно плести заговоры ради достижения всевозможных злонамеренных целей — конспирологические идеи, которые также пропагандировал Гитлер до и во время Второй мировой войны. Результаты этого исследования показали, что вера в превосходство Польши выступала сильным предиктором подобных теорий заговора о евреях, а также убежденности в том, что Польша постоянно находится под угрозой со стороны других групп. Эти теории заговора и ощущение угрозы, в свою очередь, предсказывали антисемитизм.

Таким образом, связывание собственной идентичности с определенной группой стимулирует теории заговора, когда член этой группы становится жертвой; более того, восприятие своей группы как превосходящей стимулирует теории заговора о других группах, которые считаются морально неполноценными. Эти выводы подчеркивают социальные корни теорий заговора. Отсюда следует вывод, что, как ни парадоксально, теории заговора часто имеют просоциальную мотивацию: они возникают из беспокойства о благополучии других членов группы или жертв отдаленного события, при условии, что наблюдатели могут как-то соотнести себя с ними. Таким образом, теории заговора могут быть результатом социального предупреждающего сигнала: подозрительности, подсказывающей, что собственному сообществу угрожает или его обманывает враждебная внешняя группа. Но просоциальная мотивация не всегда приводит к просоциальным последствиям. Если теории заговора в отношении другой группы ошибочны, это может привести к обвинению или даже причинению вреда ни в чем не повинным людям, которым не посчастливилось оказаться в числе подозреваемых участников заговора.

Угроза со стороны внешней группы

Второе положение, вытекающее из социальных корней теорий заговора, заключается в том, что ощущение угрозы со стороны внешней группы играет важную роль. Это означает, что люди строят теории заговора не без разбора в отношении абсолютно любой внешней группы: объектами конспирологического мышления становятся только те группы, которые воспринимаются как угроза сообществу наблюдателя. По всей видимости, именно это способствует тому, что политики так часто становятся мишенью теорий заговора. Граждане не просто часто испытывают недоверие к политикам как к широкой социальной категории — политики к тому же обладают огромной властью и принимают решения, влияющие на жизни множества людей. Это готовый рецепт для возникновения ощущения угрозы со стороны внешней группы: внешняя группа обладает властью, и ей нельзя доверять, поэтому остается сделать лишь один небольшой шаг, чтобы предположить, будто она может плести заговор с целью причинить реальный вред. Тот же аргумент применим и к правительству США — типичному виновнику многих теорий заговора. Если человек испытывает базовое недоверие к правительству США, ему легко почувствовать угрозу, исходящую от этого института: в конце концов, американское правительство обладает властью и способно нанести колоссальный вред. Исследования действительно показывают, что люди особенно склонны строить теории заговора в отношении тех внешних групп, которые они считают влиятельными.⁶

Серия исследований, проведенных в Индонезии, наглядно иллюстрирует, как сочетание связи собственной идентичности со своей группой и ощущения угрозы со стороны внешней группы может порождать теории заговора.⁷ Контекстом для этих исследований послужило восприятие гражданами Индонезии проблемы терроризма в их стране. В последние десятилетия Индонезия неоднократно становилась мишенью террористических атак, наиболее известными примерами которых стали два взрыва на Бали, произошедшие в 2002 и 2005 годах. И если эти последние атаки были направлены в основном против иностранных туристов, то мишенью ряда других терактов становились граждане Индонезии или сотрудники полиции. Необходимость жить в условиях регулярных террористических атак служит очевидным источником страха и неопределенности для граждан Индонезии, и эти события закономерно повышают вероятность распространения теорий заговора среди населения страны.

В своем исследовании ученые изучили, что граждане Индонезии думают о следующей теории заговора: вступали ли террористы, совершавшие теракты в Индонезии, в сговор с представителями Запада? Эта теория заговора представляет мусульманское сообщество как группу жертв (в конце концов, они не только становятся жертвами, но и оказываются виноватыми в терактах), а западный мир — как группу виновников (которые на самом деле стоят за этими нападениями). В первом исследовании авторы спрашивали участников, насколько сильно они идентифицируют себя с мусульманами, чтобы оценить степень связи их собственной идентичности с группой жертв. Они также просили участников оценить, насколько западный мир угрожает мусульманам (пример формулировки вопроса: «В будущем западный мир продолжит угрожать исламской идентичности»). Наконец, они спрашивали участников, что те думают о теории, согласно которой за терактами стоит Запад. Результаты показывают, что оба компонента межгруппового конфликта важны для теорий заговора: идентификация с мусульманами предсказывала веру в эти теории заговора, но только среди участников, которые чувствовали угрозу со стороны Запада.

Хотя эти результаты многообещающие, их применимость ограничена тем фактом, что они основаны на корреляции. Корреляция не доказывает причинно-следственную связь: возможно, вера в теорию о заговоре Запада сама по себе вызывала ощущение, что Запад угрожает мусульманам. Один из способов проверить причинно-следственную связь — это эксперимент, в котором участникам предлагают информацию, изображающую Запад либо как угрожающий, либо как не представляющий угрозы. Поэтому те же авторы провели такой эксперимент, снова в индонезийском контексте.⁸ Половина участников читала газетную статью, в которой описывалось, как угроза со стороны западных стран исламскому миру росла в последние десятилетия (высокий уровень угрозы со стороны внешней группы); другая половина читала статью о том, как эта угроза в последние десятилетия снижалась (низкий уровень угрозы со стороны внешней группы). Помимо создания ощущения внешней угрозы, авторы также напомнили половине участников об их мусульманской идентичности. Этих участников попросили написать короткое эссе, описывающее суть и важность их идентичности как мусульман; вторая половина участников писала более нейтральное эссе о своих повседневных делах. Результаты показали, что участники выражали более твердую убежденность в теориях заговора о причастности Запада к индонезийскому терроризму в условиях высокой угрозы со стороны внешней группы по сравнению с условиями низкой угрозы. Однако этот эффект проявился только среди участников, которые писали эссе о своей мусульманской идентичности. Иными словами, описание Запада как угрозы усиливало веру в теории заговора, но только среди тех индонезийцев, которым напомнили об их мусульманской идентичности. Эти результаты еще раз подчеркивают социальные корни теорий заговора: сочетание сильной идентификации со своим сообществом и восприятия других групп как угрожающих делает людей восприимчивыми к теориям заговора.

Группы меньшинств

«Вирус, вызывающий СПИД, был создан в лаборатории, чтобы уничтожить афроамериканское сообщество». Это одна из многих теорий заговора, популярных среди афроамериканцев; обычно она предполагает заговор белого большинства с целью нанести вред чернокожим гражданам или уничтожить их. Другим примером является теория заговора о том, что белое большинство намеренно использует контроль над рождаемостью для сокращения численности чернокожего населения. Какой бы надуманной ни казалась эта теория, исследование, проведенное среди случайной выборки из 500 афроамериканцев, показало, что значительная часть опрошенных верит в различные варианты этой теории заговора.⁹ Например, 37,4 % участников выборки согласились с утверждением: «Медицинские учреждения и органы здравоохранения используют бедняков и представителей меньшинств в качестве подопытных кроликов для испытания новых методов контроля над рождаемостью». Аналогично, 24,8 % согласились с тем, что «правительство иногда принуждает бедных женщин и представительниц меньшинств к стерилизации». Подобные конспирологические убеждения не оказались безобидными: они предсказывали негативное отношение к контрацептивам. Некоторые из этих убеждений относительно контроля над рождаемостью — в частности, теории заговора о безопасности методов контрацепции — даже предсказывали снижение использования контрацептивов среди мужчин. Следовательно, подобные теории заговора повышают риск нежелательной беременности и заболеваний, передающихся половым путем (ЗППП).

В свете основного утверждения о том, что теории заговора имеют социальные корни, социальные группы меньшинств представляют собой весьма интересный случай. Один из известных выводов психологии заключается в том, что группы меньшинств часто являются сплоченными подгруппами внутри общества. Иными словами, их члены склонны тесно связывать свою идентичность со своей группой меньшинства: эта группа является важной частью того, как они воспринимают себя, и они остро реагируют, когда видят, что другой представитель этой же группы становится жертвой — вспомните, например, масштабные протесты после различных трагических инцидентов, когда безоружный чернокожий подозреваемый был застрелен белым полицейским при задержании. Второй вывод состоит в том, что у членов групп меньшинств часто есть веские причины чувствовать угрозу со стороны доминирующего большинства. Представители таких меньшинств, как афроамериканцы, нередко сталкиваются с реальными проблемами, такими как неравные возможности, предрассудки, дискриминация, бедность и тому подобное. Здесь мы снова видим сочетание сильных социальных связей внутри группы с наличием влиятельной внешней группы, которая воспринимается как угроза. Что это означает для вероятности возникновения теорий заговора среди членов групп меньшинств?

В ходе одного исследования ученые сравнили убежденность чернокожих и белых студентов американских колледжей в общей сложности в 13 теориях заговора, описывающих, как правительство США намеренно и избирательно вредит афроамериканцам.¹⁰ В качестве примеров можно привести теории заговора о том, что правительство обеспечивает доступность наркотиков в чернокожих кварталах; что правительство намеренно способствует росту бездомности среди чернокожих; или что правительство намеренно чаще выносит смертные приговоры чернокожим мужчинам, нежели белым. Это исследование показало, что чернокожие участники в подавляющем большинстве верили во все эти теории гораздо сильнее, чем белые. Более того, вера в эти теории заговора в некоторой степени была обусловлена реальными проблемами, с которыми сталкивается афроамериканское сообщество. В частности, чем сильнее участники связывали свои реальные проблемы с предрассудками и дискриминацией, тем с большей вероятностью они верили в эти теории заговора. Опять же, обратите внимание, что многие из этих объяснений причин могут быть вполне обоснованными: предрассудки и дискриминация в отношении групп меньшинств действительно распространены и способствуют возникновению таких реальных проблем, как безработица, бедность и преступность. Но пытаясь осмыслить эти негативные жизненные обстоятельства, люди могут легко переходить от реальных проблем к объяснениям, основанным на нереалистичных теориях заговора.

Эти результаты подчеркивают, как подчас непростые отношения между подгруппами в любом конкретном обществе могут стать благодатной почвой для теорий заговора. Расовое напряжение или конфликт между этническими либо религиозными подгруппами, вероятно, порождают теории заговора в силу особенностей межгруппового конфликта — в частности, через ощущение сильной связи собственной идентичности с одной группой в сочетании с восприятием другой группы как угрозы. Хотя все вовлеченные в подобный конфликт группы могут в определенной степени поддерживать теории заговора о своих оппонентах, исследования групп меньшинств показывают, что именно группы, находящиеся в уязвимом положении и страдающие от реальных проблем, с наибольшей вероятностью будут склонны к конспирологическим убеждениям. В конце концов, у этих групп относительно больше причин, чем у других, испытывать чувство угрозы со стороны внешней группы, что подпитывает их склонность приписывать действия других групп враждебным заговорам.

Подведем итоги

Теории заговора имеют четко выраженное социальное измерение. Заговорщики по определению представляют собой враждебную внешнюю группу, и большинство теорий заговора конкретизируют, как именно предполагаемые заговорщики наносят вред или обманывают более многочисленный коллектив людей. В этой главе мы увидели, что два аспекта конфликта между группами являются хорошими предикторами веры в теории заговора. Чем более тесную связь люди ощущают с жертвами подозрительного или угрожающего события, тем более вероятно, что они объяснят это событие с помощью теорий заговора. Кроме того, чем сильнее люди чувствуют себя запуганными другими группами или ощущают угрозу с их стороны, тем с большей вероятностью они будут обвинять эти группы в организации заговоров. Теории заговора являются результатом естественной склонности людей делить мир на «мы» и «они», и в попытке защитить свои собственные социальные группы от внешних угроз теории заговора возлагают вину за происходящее на тайные действия непохожих на них внешних групп.