2016 год стал годом популизма. Под сильным влиянием правопопулистской партии UKIP Великобритания проголосовала за выход из Европейского союза (Брексит). Кроме того, США избрали Дональда Трампа своим 45-м президентом. Оба этих популистских движения характеризовались обилием теорий заговора. Исследователи в Великобритании заметили, что во время кампании теории заговора особенно активно поддерживал лагерь сторонников выхода из ЕС («Leave»). Согласно опросу, проведенному за несколько дней до британского референдума, 64% избирателей UKIP ожидали, что результаты будут сфальсифицированы; кроме того, более трети сторонников выхода верили, что MI5, британская служба контрразведки, вступила в сговор с правительством Великобритании, чтобы помешать Брекситу.¹ Точно так же и Дональд Трамп в ходе своей предвыборной кампании плодил одну теорию заговора за другой. Он заявлял, что выборы будут сфальсифицированы; фактически даже после победы в Коллегии выборщиков он продолжал утверждать, будто демократы выиграли по общему числу голосов избирателей исключительно благодаря нечестной игре. Более того, он утверждал, что изменение климата — это «мистификация, придуманная китайцами», годами настаивал, что Обама родился не в США и потому вообще не должен был становиться президентом, использовал любую возможность, чтобы обвинить Хиллари Клинтон в причастности к заговору (например: «Фонд Клинтонов — самое коррумпированное предприятие в политической истории»), заявлял, что вакцины вызывают аутизм, и так далее. Весьма вероятно, что эти популистские движения добились успеха на выборах не вопреки, а именно благодаря публичной поддержке теорий заговора.

После Брексита и победы Трампа мне не составляет труда убедить своих коллег по академической среде в том, что теории заговора широко распространены среди правых сил. Но на самом деле теории заговора популярны и среди левых. Демократы в США также поддерживали ряд теорий заговора (например, обвинения в том, что Трамп вступил в сговор с Путиным и WikiLeaks с целью повлиять на выборы). В исследованиях, проведенных в ЕС, я часто обнаруживаю, что левые тоже склонны к конспирологии, хотя их теории обычно касаются иных тем, нежели у правых. Примеры европейских левых теорий заговора связаны с войнами (например, в Ираке), крупными корпорациями, правительством США и тому подобным. Примеры европейских правых теорий заговора касаются науки (например, изменения климата), иммиграции, терроризма и других тем, вызывающих у правых традиционное недоверие. Левые и правые также сходятся в конспирологических взглядах на целый ряд вопросов, таких как политики в целом и роль ЕС в местной политике.

Это не означает, что между сторонниками левой и правой политических идеологий нет психологических различий. Во многих исследованиях по политической психологии был выявлен ряд примечательных психологических различий между левыми и правыми, которые сегодня твердо признаны научным сообществом. Например, правые склонны к большему авторитаризму, чем левые. Это означает, что у правых сильнее выражено стремление к порядку, которое проявляется в требовании неукоснительно соблюдать правила и неприятии аутсайдеров, нарушающих общественные нормы. Правые также набирают больше баллов по переменной под названием «ориентация на социальное доминирование» — она отражает готовность принимать неравенство между группами.² Однако помимо деления на левых и правых, в политической психологии существует еще одно важное различие — между политическими радикалами и умеренными: во многих отношениях крайне левые и крайне правые очень похожи друг на друга и заметно отличаются от политически умеренных людей.

Например, политические радикалы — как левые, так и правые — как правило, весьма уверены в своих политических убеждениях, но при этом разделяют пессимистичный взгляд на неопределенное будущее. В одном из исследований радикалы заявляли о большей неуверенности в своем экономическом будущем по сравнению с умеренными; например, они беспокоились, что в старости останутся без нормальной пенсии или что в ближайшем будущем западный мир окажется отброшен на гораздо более низкий уровень благосостояния. Кроме того, по сравнению с умеренными, политические радикалы менее терпимы к группам, которые они воспринимают как «чужаков»: крайне левые принижают такие группы, как банкиры, миллионеры и военные, а крайне правые — такие, как мусульмане, гомосексуалы и ученые. Еще одно исследование показывает, что радикалы по обе стороны спектра не только менее терпимы к иным группам, но и менее терпимы к людям с отличными от их собственных взглядами. Они чаще соглашаются с утверждениями вроде: «Люди, которые думают о политических проблемах иначе, чем я, представляют меньшую ценность, чем я» или «Меня пугает, когда люди думают о политических проблемах не так, как я».³

В современных демократиях политический радикализм обычно воплощается в парламентских популистских движениях. В этом смысле меня поражает, насколько даже авторитетные политические психологи склонны упоминать слово «популизм» на одном дыхании с «правыми силами», предполагая, что правая идеология является определяющим признаком популизма. На самом деле популизм — это не идеология, а образ мышления, представляющий политику как борьбу «народа» против «элиты».⁴ Соответственно, популизм может проявляться во всем политическом спектре, хотя наиболее распространен среди крайних правых и крайних левых сил. Популистские партии по сути претендуют на то, чтобы говорить от имени народа. Ключевыми составляющими, вытекающими из подобного народоцентризма, являются антиэлитизм (то есть популистские партии обычно испытывают неприязнь к политическим элитам, а иногда и к элитам общественным — например, ученым, руководителям корпораций или банкирам), антиплюрализм (популистские партии полагают, что только они представляют истинный голос народа, и потому менее терпимы к инакомыслию, чем умеренные партии) и уязвленный национализм (популистские партии пропагандируют гордость за свою страну в сочетании с идеей о том, что она движется в неверном направлении).

В США подобный популизм, пожалуй, более выражен на правом фланге («Чайная партия»; Трамп), хотя он существует и на левом (например, движение «Захвати Уолл-стрит»). Популизм также представляется более распространенным среди правых в Западной Европе, хотя в ЕС существует и ряд левых популистских движений. Примерами правых популистских партий в ЕС являются UKIP (Великобритания), «Национальный фронт» (Франция), PVV (Нидерланды) и AfD (Германия). Примерами левых популистских партий в ЕС служат Podemos (Испания), Syriza (Греция), Die Linke (Германия) и SP (Нидерланды). Однако на большей части Латинской Америки популизм более распространен среди левых сил, ярким примером чему является Уго Чавес в Венесуэле, преемником которого после его смерти стал Николас Мадуро. Другими примерами стран с сильными левыми популистскими движениями являются Эквадор, Боливия и Бразилия.

Остается лишь строить предположения о том, почему в разных странах экстремизм или популизм проявляется преимущественно как правое или левое явление. Вполне вероятной причиной этого представляется сочетание культурных различий и социально-экономических условий, из-за которых граждан разных стран беспокоят разные типы угроз. Например, высказывалось мнение, что правые популистские движения более успешны в странах Северной Европы, поскольку из-за своего богатства эти государства привлекательны для иммигрантов. Соответственно, левые популистские движения относительно успешны в странах Южной Европы, что может быть связано с тем, что эти государства сталкиваются с более серьезными экономическими проблемами и сильнее страдают от мер жесткой экономии, чем другие члены ЕС.⁵

Моя главная мысль в этой главе состоит в том, что теории заговора более вероятны среди людей, разделяющих экстремистские или популистские убеждения, причем такой экстремизм может проявляться как у левых, так и у правых. Психологические особенности, лежащие в основе экстремистских убеждений, создают исключительно благодатную почву для теорий заговора. Например, если человек испытывает неприязнь к общественным элитам, его отделяет всего один шаг от предположения, что эти элиты вовлечены во враждебные заговоры. Кроме того, радикальные идеологии часто бывают националистическими, а в главе 4 мы видели, как националистические настроения усугубляют веру в теории заговора. Наконец, радикалы испытывают большую неуверенность в своем экономическом будущем, чем умеренные. Поэтому неслучайно экстремистские и популистские лидеры часто привлекают часть населения благодаря своей прямоте и ясности. Политики-популисты используют броские фразы, и за это их хвалят — за то, что они «говорят все как есть». Но на самом деле они предлагают упрощенные решения сложных проблем, с которыми сталкивается страна. Следовательно, поддержка лидеров-популистов может быть продиктована стремлением к ясности — а такую ясность предлагают и теории заговора. В конце концов, теории заговора дают исчерпывающие объяснения сложных событий, а в предыдущих главах мы видели, как теории заговора расцветают именно в ситуациях неопределенности.

Сначала мы рассмотрим, насколько распространены теории заговора в недемократических, репрессивных экстремистских режимах, как крайне левых (коммунизм), так и крайне правых (фашизм). После этого мы проанализируем исследования, в которых изучалась связь между политической идеологией и теориями заговора среди граждан, живущих в современных демократиях. В этих исследованиях, в частности, проверялось, более ли восприимчивы к теориям заговора граждане, которые идеологически находятся на краях политического спектра — избиратели радикальных социалистических партий как левые популисты и избиратели антииммиграционных партий как правые популисты. Наконец, мы обсудим теории заговора среди членов маргинальных экстремистских групп в обществе (в том числе склонных к насилию), уделив особое внимание религиозно-фундаменталистским, политическим экстремистским или другим идеологически радикальным группам.

Теории заговора в экстремистских режимах

Куба находится под жестким коммунистическим правлением и относится к числу самых репрессивных режимов в мире. В 2009 году мне представилась возможность провести в этой стране несколько недель. Путешествие на Кубу стало одним из самых интересных и значимых событий в моей жизни; меня поразили красивейшие пейзажи, с одной стороны, и повсеместная нищета — с другой. На первый взгляд население кажется жизнерадостным — повсюду песни, музыка и танцы, но под этой внешней оболочкой ощущается жесткий контроль, который режим осуществляет над их жизнями. К примеру, я заметил, что кубинцы крайне неохотно говорят о политической ситуации в своей стране, что свидетельствует об осознании возможных последствий за выражение своего мнения о режиме. В Гаване я посетил знаменитый Музей Революции, где увидел следующее заявление, представленное как исторический факт:

Бактериологическая агрессия ЦРУ занесла в нашу страну вирус денге, или костоломной лихорадки. Из 344 203 выявленных случаев 116 115 были госпитализированы; скончались 57 взрослых и 101 ребенок.

Рисунок 5.1 Фотография сделана автором в 2009 году в Музее Революции; Гавана, Куба.

Лихорадка денге — действительно ужасная инфекция, но она широко распространена в странах с тропическим климатом. Она встречается во всех остальных странах Карибского бассейна, а также на большей части Центральной и Южной Америки, в Африке, Индии и Юго-Восточной Азии. В настоящее время лихорадка денге регистрируется более чем в 110 странах мира. У ЦРУ не было никакой необходимости заносить ее на Кубу, поскольку кубинский климат в любом случае привлек бы комаров — переносчиков этого вируса. Однако в 1981 году Фидель Кастро публично обвинил Соединенные Штаты в распространении этой болезни на Кубе, и, как следует из музейной таблички, в 2009 году кубинские власти все еще винили в возникновении этой болезни в своей стране заговор своего заклятого врага (мне до сих пор неясно, почему музей назвал предполагаемую агрессию «бактериологической», учитывая, что денге, как признается в самом же заявлении, представляет собой вирус).

Случайно ли, что подобная теория заговора официально пропагандировалась в стране, которой правит экстремистский режим? Начну с того, что проводить социально-психологические исследования в странах с репрессивными экстремистскими режимами крайне сложно: даже если бы исследователи получили возможность интервьюировать граждан, весьма сомнительно, что эти интервью позволили бы получить достоверные ответы, отражающие истинные убеждения людей, а не их ожидания относительно того, что режим хочет услышать. Однако благодаря историческим источникам мы многое знаем об экстремистских режимах и роли теорий заговора в них. Один из ключевых выводов, вытекающих из этих источников, заключается в том, что теории заговора чрезвычайно распространены — по крайней мере, среди правящих сил — как при коммунистических (крайне левых), так и при фашистских (крайне правых) режимах. Как правило, лидеры таких режимов распространяют теории заговора о враждебных группах или оппозиционных идеологиях, чтобы заручиться поддержкой своего дела. Кроме того, такие режимы испытывают страх перед заговорами, что находит отражение в постоянной слежке за гражданами и преследовании людей за очевидные связи со странами или идеологиями, которые считаются вражескими.⁶

Еще в 1930-х и начале 1940-х годов Адольф Гитлер выступал с многочисленными речами, в которых выражал свою ненависть к еврейскому народу. Кроме того, в своей книге «Майн кампф» он подробно изложил причины своего антисемитизма. Почему Гитлер так ненавидел евреев? Если внимательно присмотреться к его аргументации, то часть ответа, по-видимому, кроется в том, что Гитлер был убежденным сторонником теорий еврейского заговора. В поражении Германии в Первой мировой войне, а также в последовавшем за этим стремительном экономическом упадке он винил еврейский заговор. Кроме того, он верил, что как коммунизм, так и капитализм были результатом еврейских заговоров с целью мирового господства. Вряд ли стоит доказывать, что теории заговора Гитлера привели к колоссальным и трагическим последствиям. Его теории еврейского заговора дали немецкому населению удобного козла отпущения, на которого можно было свалить все проблемы, что облегчило приход Гитлера к власти. Более того, теория заговора, связывающая евреев с коммунизмом — получившая название «жидобольшевизм», — была центральным аргументом не только для развязывания Холокоста, но и для вторжения в сталинский Советский Союз. Разумеется, за коммунизмом не стояло никакого еврейского заговора. На самом деле Иосиф Сталин сам верил в теории еврейского заговора и считал еврейский заговор ответственным за возникновение нацизма.

Придя к власти, экстремистские режимы, как правило, подавляют инакомыслие и запрещают свободную прессу. Одной из главных причин столь жесткого ограничения свободы слова среди граждан является страх перед заговорами. Инакомыслящие граждане часто рассматриваются как подрывающие устои государства и обвиняются в заговорщической деятельности с целью нанести вред режиму или свергнуть его. Хорошо известно, что Иосиф Сталин приказал казнить тысячи людей из-за страха, что они могут устраивать заговоры против него и его администрации. Точно так же в бывшей Восточной Германии КГБ шпионил за тысячами граждан. В ходе этой деятельности КГБ особенно интересовало, в какой мере граждане в частном порядке придерживались критических взглядов на режим, что считалось показателем того, что они являются врагами государства, замышляющими заговор против власти. Более того, КГБ уделял особое внимание возможности сговора граждан с «империалистическим Западом». Даже самые отдаленные связи с Западом или с политическими диссидентами, симпатизирующими Западу, могли обернуться для граждан серьезными проблемами. Ключевым фактором здесь является страх перед заговорами среди граждан, которые могли бы каким-то образом подорвать власть режима.

Таким образом, теории заговора были и остаются широко распространенными при репрессивных экстремистских режимах, которые знал наш мир. Хотя трудно установить, насколько обычные граждане, живущие при таких режимах, разделяют теории заговора, правящие экстремистские партии обычно активно транслируют конспирологические теории. Они пропагандируют теории заговора о странах, идеологиях или социальных группах, которые считают враждебными. Кроме того, экстремистские режимы постоянно подозревают собственных граждан и с легкостью преследуют политических оппонентов, диссидентов или простых граждан по обвинению в подрывной заговорщической деятельности.

Теории заговора и популизм

В то время как просить граждан репрессивных режимов заполнять анкеты с вопросами об их вере в теории заговора довольно сложно, в современных демократиях, где граждане вольны критиковать кого угодно, подобные исследования проводить относительно легко. Поэтому интересный вопрос заключается в том, склонны ли в современных демократиях люди с крайними политическими взглядами больше верить в теории заговора, чем люди с умеренными взглядами. Прежде чем начать, следует отметить, что нужно быть осторожными и не приравнивать граждан, находящихся, например, в ЕС или США и идеологически расположенных на краях политического спектра, к репрессивным режимам, о которых шла речь выше. На самом деле меня раздражает, когда люди изображают антииммигрантские партии в ЕС «нацистами», а социалистические партии в ЕС — «коммунистами». Подобные характеристики — это чрезмерные упрощения, которые игнорируют важные исторические различия и не учитывают, насколько глубоко те диктаторские режимы скатились по скользкой дорожке в моральном отношении. К примеру, современные антииммигрантские партии обычно являются протекционистскими (то есть хотят лучше защитить существующие границы своей страны), тогда как нацисты были экспансионистами (то есть хотели расширить границы Германии), что указывает на очевидные различия в вопросе неизбежности войны. Подобным образом, современные социалистические партии в ЕС выступают за демократию и референдумы, что резко контрастирует с репрессивными коммунистическими режимами. Несмотря на эти различия, изложенная в этой главе теория о том, как связаны идеология и теории заговора, должна быть применима и к популистским движениям в демократических странах. В следующих абзацах мы сравниваем не демократические системы с недемократическими режимами, а избирателей-популистов с умеренными избирателями в современных демократиях. И, учитывая характеристики популизма, я предполагаю, что мы должны обнаружить относительную разницу между популистами и умеренными в склонности к конспирологическому мышлению.

Первую проверку связи между крайними политическими взглядами и теориями заговора провел политолог Рональд Инглхарт, который проанализировал данные опроса «Евробарометр» 1984 года, проведенного в шести странах (Германии, Италии, Великобритании, Франции, Бельгии и Нидерландах).⁷ В частности, он изучил самоопределение участников по шкале от политических левых (1) до политических правых (10), а также их ответы на вопрос о том, насколько они не доверяют судам своей страны. Он обнаружил U-образную кривую: чем более крайние позиции занимали участники при самоопределении на политической шкале (то есть ближе к левому или правому краю шкалы), тем сильнее они не доверяли судам своей страны. Люди, находившиеся в политическом центре, реже всего выражали недоверие к судам своей страны. Инглхарт также провел анализ на уровне отдельных стран и обнаружил, что U-образная кривая проявилась в 5 из 6 государств (исключением стала Франция, где политические правые не доверяли судам сильнее, чем левые; Инглхарт объясняет эту аномалию тем, что в начале 1980-х годов во Франции у власти находились радикальные левые партии, из-за чего правые воспринимали суды как идеологически предвзятые).

Вдохновившись результатами Инглхарта, я совместно с политологом Андре Кроувелом и психологом Томасом Поллетом также провел серию исследований связи между идеологией и теориями заговора. Одним из ограничений выводов Инглхарта является то, что в его исследовании теории заговора не оценивались напрямую: его зависимой переменной было недоверие к судам, а люди могут не доверять судам и по причинам, не связанным с заговорами. Например, человек может считать суды некомпетентными или полагать, что судам просто безразлично торжество справедливости — подобные убеждения снижают доверие к судебной системе, но не могут классифицироваться как теории заговора, поскольку они не подразумевают враждебных тайных союзов. Два из проведенных нами исследований базировались на национально репрезентативных выборках голосующего населения Нидерландов. Мы расспрашивали участников об их вере в различные теории заговора, некоторые из которых были политически нейтральными (например, представления о степени связи политиков с организованной преступностью), некоторые с большей вероятностью разделялись политическими левыми (например, вера в роль нефтяных компаний в развязывании войны против Ирака), а некоторые — политическими правыми (например, убеждения о том, что ученые намеренно преувеличивают масштабы изменения климата). Наши результаты выявили ту же U-образную закономерность, что и у Инглхарта: участники, относившие себя либо к крайним левым, либо к крайним правым, в среднем были более склонны верить в теории заговора, чем участники, позиционировавшие себя в политическом центре.⁸

Мы также провели исследование в США, результаты которого продемонстрировали U-образную кривую для теорий заговора о финансовом кризисе (например, убеждений в том, что правительство извлекло выгоду из кризиса неизвестными общественности способами, или что кризис был вызван заговором банкиров и коррумпированных политиков). Кроме того, мы изучили теории, предполагающие, что некий заговор намеренно преувеличивает угрозы изменения климата, однако эти теории заговора разделялись главным образом (крайне) правыми — что вполне логично, учитывая различия между левыми и правыми в степени их обеспокоенности изменением климата. Интересно также было то, как обстояли дела с показателем личной паранойи: убеждением в том, что другие имеют плохие намерения по отношению к респонденту лично или даже плетут против него заговор (измерялось степенью согласия участников с такими утверждениями, как «Иногда мне кажется, что за мной следят» или «Кое-кто пытался украсть мои идеи и присвоить себе заслуги»). В отношении такой личной паранойи люди с крайними взглядами не отличались от умеренных. По всей видимости, люди, находящиеся на крайнем левом или крайнем правом политическом фланге, более склонны к конспирологическому мышлению, чем политически умеренные граждане, но только в отношении тем, затрагивающих коллективные интересы, таких как финансовый кризис, война или политики в целом. Они не более склонны, чем умеренные, считать, что заговоры строятся против них лично. Представители политических крайностей более подозрительны, чем умеренные, в отношении общественных и политических событий, но не в отношении людей, с которыми они сталкиваются в собственной повседневной жизни.

Недавнее исследование в Германии также выявило более высокую склонность верить в теории заговора среди популистских левых и правых, чем среди умеренных.⁹ В этом исследовании изучалось, насколько партийные предпочтения позволяют прогнозировать индивидуально-личностную переменную под названием «конспирологический менталитет». Конспирологический менталитет отражает обобщенную тенденцию видеть повсюду заговоры; его уровень оценивали, спрашивая участников, согласны ли они с общими конспирологическими утверждениями вроде: «Существуют тайные организации, оказывающие огромное влияние на политические решения». Это исследование показало, что уровень конспирологического менталитета снова оказался самым высоким на политических полюсах: в частности, наибольшее число баллов по этой шкале набрали сторонники немецкой радикальной социалистической партии (то есть левые популисты) и избиратели немецких антииммигрантских партий (то есть правые популисты). Самым низким уровень конспирологического менталитета был среди тех, кто голосовал за центристские партии мейнстрима.

Таким образом, в современных демократиях теории заговора особенно процветают среди людей, находящихся на краях политического спектра, а именно среди левых и правых популистов. Однако необходимы дополнительные подтверждения из других стран. Можно, например, предположить, что теории заговора будут относительно более выражены среди политических левых в странах, где левое движение склонно к большему радикализму (например, в некоторых частях Латинской Америки), и относительно более выражены среди политических правых в странах с более радикальным правым крылом (например, в США). Кроме того, на теории заговора влияет то, кто именно находится у власти в данный момент времени. Политологи отмечают, что теории заговора в отношении правительства менее популярны среди избирателей, голосовавших за правящие партии, чем среди тех, кто отдавал голоса за оппозицию.¹⁰ Несмотря на эти нюансы, имеющиеся данные свидетельствуют о том, что в демократических обществах теории заговора особенно распространены среди людей с крайними политическими убеждениями.

Экстремистские маргинальные группы

Упомянутые ранее исследования проводились на выборках обычных граждан и выявили различия в склонности к теориям заговора между людьми, голосующими за популистские партии, и теми, кто отдает предпочтение относительно умеренным партиям. Популистские партии, которые мы обсуждали, тем не менее принимают участие в демократическом процессе, будучи представленными в национальных парламентах, и пользуются поддержкой значительной части обычных граждан. А как насчет маргинальных групп, которые настроены гораздо более радикально, часто нарушают закон и порой склонны к насилию? Представьте себе подпольные группировки неонацистов или сторонников превосходства белой расы (крайне правые), экстремистов-антиглобалистов или коммунистические революционные группы (крайне левые), а также религиозные экстремистские группировки, такие как «Аль-Каида», «Исламское государство», христианские экстремисты, выступающие против абортов, или религиозные культы. Насколько распространены теории заговора среди членов таких экстремистских маргинальных групп в обществе? И какую именно роль играют теории заговора в подобных группах — в частности, вдохновляют ли они их членов на насилие?

Как и в случае с репрессивными экстремистскими режимами, проводить исследования среди членов таких экстремистских маргинальных групп с использованием стандартизированных психологических опросников — задача трудная, если вообще выполнимая. Во-первых, необходимо найти членов этих маргинальных групп и добиться от них согласия на участие в исследовании, что само по себе может стать серьезным препятствием, особенно когда речь идет о группировках, совершающих преступления и склонных к насилию. Во-вторых, даже если удастся отыскать несколько готовых к сотрудничеству членов таких групп, сомнительно, что их наберется достаточно для проведения количественного психологического опроса: ответы участников анализируются с помощью статистических методов, а для того чтобы эти расчеты имели смысл, требуется внушительный объем выборки (точный размер выборки зависит от ряда факторов, включая число изучаемых переменных и ожидаемую величину эффекта, но, по самым приблизительным оценкам, для этого потребуется как минимум 200 человек). Таким образом, количественные методы исследования трудноприменимы, если ставить целью изучение подобных маргинальных групп.

Различные качественные методы исследования, однако, не требуют столь больших выборок. В одном интересном исследовании, проведенном Джейми Бартлеттом и Карлом Миллером, с помощью качественных методов было проанализировано более 50 экстремистских маргинальных групп в Великобритании, Европе и США.¹¹ Эти исследователи специально изучали, упоминаются ли — и в какой степени — теории заговора в официальных документах или записанных выступлениях лидеров каждой группы. В исследование вошел целый ряд религиозных экстремистских группировок, включая «Аль-Каиду», «Хамас», «Армию Бога», «Агнцев Христа», иудейские экстремистские группы, а также различные культы, такие как «Храм народов»; также в выборку были включены крайне правые организации, такие как «Арийские нации», Ку-клукс-клан, Британская народная партия и различные правые военизированные группировки; ультралевый спектр был представлен такими группами, как «Злая бригада» (Angry Brigade), «Фракция Красной армии» (RAF) и экстремистские антиглобалистские течения; кроме того, авторы рассмотрели несколько идеологически экстремальных групп, которые нельзя однозначно отнести к правому или левому политическому флангу либо к фундаменталистским религиозным организациям, включая антитехнологические экстремистские группировки, «Комитет по ликвидации компьютеров» (радикальную группу, ответственную за нападения на различные компьютерные центры в начале 1980-х годов) и революционные политические движения, ведущие борьбу как против коммунизма, так и против капитализма.

Разумеется, у столь разнородного множества экстремистских маргинальных групп — некоторые из которых в идеологическом плане выглядят весьма эксцентрично — вряд ли может быть много общего. Или все же может? По крайней мере один фактор, похоже, объединял большинство этих групп: в их официальных документах и записанных выступлениях лидеров содержались теории заговора. Безусловно, далеко не каждая маргинальная группа в этом исследовании располагала документацией, содержащей явные и прямые свидетельства увлечения теориями заговора — так, исследователи не обнаружили конспирологических идей в материалах «Подлинной ИРА». Однако у подавляющего большинства изучаемых групп теории заговора в документах присутствовали. В теориях заговора, которых придерживались эти группы, были свои особенности: например, одни верили, что мировые правительства находятся под контролем еврейского заговора (крайне правые), другие — в заговор Запада с целью уничтожения ислама (например, «Аль-Каида»), а третьи — в заговор финансистов и банкиров, стремящихся к безграничной власти над миром (крайне левые). Но между ними также наблюдалось и множество сходств, таких как часто повторяющаяся вера в тоталитарное мировое правительство (например, в «Новый мировой порядок»). Как заключили авторы исследования, «поразительно, что между многими из этих заговоров существует значительное совпадение и слияние, даже если речь идет о группах, находящихся на противоположных полюсах идеологического спектра» (с. 4).

Некоторые из исследовавшихся экстремистских маргинальных групп практиковали насилие, тогда как другие этого не делали. Существовала ли разница между склонными и не склонными к насилию маргинальными группами? Исследователи обнаружили, что теории заговора встречались как в склонных к насилию, так и в ненасильственных группах. Поэтому было бы слишком поспешным делать вывод, что теории заговора неизбежно ведут к насилию: хотя они порой и могут вдохновлять на экстремистское насилие вроде терроризма, это вовсе не обязательно. Вместо этого Бартлетт и Миллер приходят к выводу, что теории заговора выступают в роли «множителя радикализации»: они обостряют динамику, лежащую в основе экстремизма, тем самым ускоряя этот процесс. Кроме того, они могут способствовать переходу групп, уже стоящих на крайних идеологических позициях, к насильственным действиям. Иными словами, теории заговора делают группы идеологически более радикальными, и лишь когда этот экстремизм достигает определенного предела, теории заговора могут также подтолкнуть эти группы к насилию.

Бартлетт и Миллер выделяют еще три конкретных процесса, посредством которых теории заговора действуют как множитель радикализации, и только третий, заключительный процесс описывает то, как теории заговора могут подтолкнуть экстремистскую группу к насилию. Первый процесс заключается в том, что теории заговора демонизируют чужаков. Экстремистские маргинальные группы проводят весьма резкие различия между «своими» и «чужими», и теории заговора позволяют этим группам укреплять прочную идентичность среди своих членов, разжигая неприязнь к другим группам. Второй процесс состоит в том, что теории заговора позволяют экстремистским группам дискредитировать критику в свой адрес. Инакомыслие может угрожать сплоченности экстремистских групп, но теории заговора позволяют им выставлять критиков частью враждебного заговора. И в-третьих, теории заговора могут внушать экстремистским маргинальным группам ощущение, что насилие — это единственный оставшийся выход. Более конкретно, теории заговора могут усиливать ощущение того, что сама группа — или дело, которое она отстаивает, — находится под угрозой неминуемого нападения со стороны враждебных заговорщиков, что существует настоятельная необходимость в адекватном ответе и что мирные действия вряд ли будут эффективными.

Хотя эти идеи весьма убедительны, требуется больше исследований, чтобы более четко проверить причинно-следственную связь, которую предполагает концепция «множителя радикализации». В частности, проведенный в исследовании анализ подразумевает, что теории заговора ведут к радикализации, но, чтобы с большей уверенностью говорить о подобном выводе, необходимы более прямые доказательства причинно-следственной связи. Например, предсказывает ли чрезмерная вера в теории заговора степень радикализации человека год спустя? На данный момент мы не можем с уверенностью утверждать, вызывают ли теории заговора радикализацию, вызывает ли радикализация теории заговора или же теории заговора и радикализация взаимно усиливают друг друга. Очевидным, однако, кажется то, что теории заговора являются частью всего процесса радикализации: они играют роль как в динамике, превращающей людей из умеренных в экстремистов, так и в динамике, которая заставляет экстремистов прибегать к насилию.

В заключение

В этой главе мы рассмотрели связь между идеологией и теориями заговора и обнаружили, что вера в теории заговора особенно распространена среди людей, придерживающихся крайних идеологических взглядов. Этот вывод следует из трех источников доказательств. Во-первых, исторические свидетельства указывают на то, что теории заговора являются центральным элементом репрессивных, диктаторских экстремистских режимов. Во-вторых, исследования в области политической психологии показывают, что в современных демократиях избиратели-популисты более склонны верить в теории заговора, чем люди, голосующие за умеренные партии мейнстрима. И в-третьих, качественный анализ экстремистских маргинальных групп показывает, что, независимо от идеологического содержания, теории заговора широко распространены среди таких групп. Теории заговора неразрывно связаны с поляризующим политическим климатом, в котором различные идеологические группы изображают своих оппонентов врагами.