«Как вы объясните тот факт, что в наши дни теории заговора переживают подъем?» Этот вопрос мне задают исключительно часто — студенты, слушатели после лекций или журналисты, пишущие газетную статью о теориях заговора. Ответ часто удивляет людей: я не думаю, что теории заговора переживают подъем. Разумеется, на протяжении десятилетий интерес к теориям заговора переживал свои подъемы и спады. В этом отношении я вполне допускаю, что в 2016 году — когда Дональд Трамп распространял теории заговора на протяжении всей избирательной кампании в США, а Великобритания проголосовала за «Брекзит» — теориям заговора уделялось больше внимания, чем, скажем, в 2006 году. Но я оспариваю утверждение, что в долгосрочной перспективе существует устойчивая тенденция к росту числа теорий заговора. В среднем сегодняшнее население настроено не более и не менее конспирологически, чем 30 или даже 100 лет назад. Научные данные практически не подтверждают идею о том, что со временем люди стали более склонны к конспирологии.

В исследовании, которое я считаю одним из самых важных и, безусловно, одним из самых трудоемких из всех когда-либо проводившихся исследований теорий заговора, два политолога из Университета Майами (при поддержке команды подготовленных ассистентов) проанализировали опубликованные письма граждан США, отправленные в Chicago Tribune и New York Times.¹ Письма охватывали 120-летний период с 1890 по 2010 год. Каждый год был представлен в выборке примерно поровну, а письма для анализа отбирались случайным образом из всех писем, опубликованных за этот период. Главный интерес для исследователей представляло то, в какой степени эти письма содержали теории заговора. В итоге ученые прочитали и классифицировали на предмет конспирологического содержания в общей сложности 104 803 опубликованных письма.

Как и следовало ожидать, доля писем с конспирологическим содержанием менялась от года к году; кроме того, в разные периоды времени люди писали о разных теориях заговора. Но на протяжении всего этого времени никакой тенденции к росту доли писем, содержащих теории заговора, не наблюдалось. На самом деле выделялись два периода времени, когда частота упоминания заговоров была наиболее высокой, и оба они пришлись вовсе не на новое тысячелетие. Первый период зафиксированного роста конспирологических настроений пришелся примерно на 1900 год, пик Второй промышленной революции. Второй такой период пришелся на конец 1940-х — начало 1950-х годов: начало холодной войны. Эти данные явно противоречат утверждениям о том, что популярность теорий заговора растет.

Разумеется, у этого исследования есть мелкие недостатки, за которые можно уцепиться, чтобы преуменьшить его значимость. Например, можно рассудить, что письма, реально опубликованные в этих газетах, проходили редакторский отбор и, следовательно, выборка не была случайной. Возможно, какие-то редакторы охотнее публиковали письма конспирологического толка, чем другие. Это неизбежные ограничения для подобного рода проектов. Но нужно быть реалистами: перед нами колоссальное количество писем, опубликованных в двух разных газетах, отобранных множеством разных редакторов на протяжении целых 120 лет. Если бы утверждение о росте популярности теорий заговора в наше время имело под собой хоть какие-то основания, в этих данных должен был остаться хоть какой-то след. Например, если бы цифровые коммуникационные технологии делали граждан более восприимчивыми к теориям заговора, то в письмах наблюдался бы рост конспирологического содержания, начинающийся где-то в начале 90-х годов и постепенно нарастающий вплоть до последнего года измерений (2010). Однако ничего подобного данные не показывают.

Другие данные также противоречат представлению о том, что люди сегодня относятся к властям с большим подозрением, чем около 30 лет назад. В одном исследовании на основе ежегодных данных «Евробарометра» изучалось, насколько со временем менялось доверие людей к политикам и степень удовлетворенности ими в различных странах ЕС.² Особый интерес представляют именно данные об удовлетворенности, поскольку они охватывают период с тех пор, как у рядовых граждан еще не было интернета, социальных сетей и смартфонов (1974 год), и до того времени, когда эти технологии стали привычной частью повседневной жизни (2012 год) (данные о доверии менее показательны, так как они охватывают период с 1997 по 2012 год, хотя стоит отметить, что и в них не обнаружилось тенденции, указывающей на снижение уровня доверия со временем). Хотя, надо признать, недовольство политиками — это не то же самое, что вера в политический заговор, одно с высокой долей вероятности служит индикатором другого: люди недовольны политиками, если считают, что те плетут заговоры (и наоборот). Результаты снова показали колебания степени удовлетворенности или неудовлетворенности граждан политиками, но никакой тенденции к снижению этого уровня по прошествии времени выявлено не было. Более того, на протяжении всех этих лет средний уровень удовлетворенности политиками среди граждан оставался довольно низким. Таким образом, было бы ошибкой думать, будто сегодня люди недовольны политиками сильнее, чем когда-либо прежде. Еще в 1970-х годах граждане были крайне недовольны политиками, и, судя по всему, примерно в той же степени, что и сейчас.

Все это может показаться парадоксальным. В конце концов, теории заговора повсюду в интернете и социальных сетях, и эти современные инструменты — основные средства, с помощью которых люди узнают о теориях заговора или вступают в контакт с другими конспирологами. Заметьте, я не говорю, что современные информационные технологии не оказывают никакого влияния. Но есть разница между скоростью распространения и долей граждан, верящих в теории заговора. Мой прогноз заключается в том, что эти современные коммуникационные технологии увеличивают скорость, с которой люди узнают о теориях заговора, но не увеличивают долю верящих в них граждан. В те времена, когда у граждан не было в распоряжении интернета или социальных сетей, теории заговора, скорее всего, распространялись по другим, более медленным каналам связи (например, из уст в уста), но крупные теории заговора все равно распространялись и в конечном итоге доходили до большинства людей.

Безусловно, сегодня теории заговора распространяются быстро. Поздним утром 2 декабря 2015 года произошла стрельба в Сан-Бернардино (Калифорния). Супружеская пара убила 14 человек и ранила еще 22 из полуавтоматических винтовок. После стрельбы началась операция по поимке преступников, продолжавшаяся около четырех часов, после чего оба преступника были убиты. В то время как события развивались, в Амстердаме был вечер, и я вместе с женой смотрел прямой эфир об этом происшествии по телевизору. Примерно через два часа после начала стрельбы (и, следовательно, за два часа до того, как преступники были убиты) я не удержался от искушения и вбил в Google что-то вроде «заговор в Сан-Бернардино». Мгновенно появились различные теории заговора, предполагающие, что стрельба была операцией «под ложным флагом». Мы могли читать теории заговора об этом теракте в тот самый момент, когда он еще продолжался! Однако без современных коммуникационных технологий эти теории заговора все равно могли бы в конце концов дойти до нас — или, в качестве альтернативы, мы в Амстердаме вообще могли бы не услышать о стрельбе в Сан-Бернардино и вместо этого сосредоточились бы на местных тревожных событиях (что привело бы к местным теориям заговора). Современные информационные технологии играют определенную роль в теориях заговора, но когда мы ищем ответы на вопрос, почему люди верят в них или нет, эти технологии оказываются лишь одной деталью гораздо более крупного пазла.

Вместо того чтобы искать объяснение в «духе времени» или технологиях, более качественное и всестороннее объяснение веры в теории заговора можно найти в психологии. Я полагаю, что теории заговора коренятся в субъективном психологическом состоянии, которое было присуще человеческой природе с самого зарождения человечества: теории заговора — это естественная реакция на социальные ситуации, вызывающие чувство страха и неопределенности. В частности, чем сильнее люди испытывают подобные тягостные эмоции, тем выше вероятность того, что они возложат вину за тревожные события на те или иные группы. Как следствие, мы можем ожидать появления теорий заговора в первую очередь по следам тяжелых общественных потрясений.

Теории заговора и кризисные ситуации в обществе

Люди регулярно сталкиваются с кризисными ситуациями в обществе — стремительными переменами, которые потенциально могут угрожать их благополучию, укладу жизни или даже самому существованию. Примерами таких кризисных ситуаций служат террористические акты, стихийные бедствия, войны, революции, экономические и финансовые кризисы, эпидемии болезней и тому подобное. Подобные кризисы практически неизменно порождают теории заговора. Двумя ключевыми примерами внезапных, неожиданных кризисов в современной истории, породивших широко распространенные теории заговора, являются теракты 11 сентября и убийство Джона Ф. Кеннеди. Оба этих события потрясли общество, вселили в людей сильное чувство страха и неопределенности и вызвали ощущение, что мир больше никогда не будет прежним. У многих людей остались «воспоминания-вспышки» об этих событиях, поскольку они до сих пор отчетливо помнят, что делали, когда впервые услышали эти новости. Оба события также породили теории заговора, которые до сих пор поддерживаются большими группами граждан и которые многие к настоящему времени усвоили как исторические «факты».

Два всплеска конспирологического содержания в письмах, отправленных в New York Times и Chicago Tribune, также можно рассматривать как кризисные ситуации, которые легли в основу чувства неопределенности и страха. Первый всплеск популярности теорий заговора пришелся на период Второй промышленной революции. В это время начали появляться крупные компании, а властные структуры в обществе кардинально изменились. Это была эпоха стремительного технологического прогресса, быстрого развития новой инфраструктуры и эффективного массового производства широкого спектра товаров. Хотя условия жизни многих граждан улучшились, у обычных рабочих на фабриках были причины для беспокойства: существовала постоянная угроза безработицы, поскольку многие рабочие места устаревали из-за замены людей машинами. Вполне вероятно, что эти рабочие, составлявшие значительную часть населения, испытывали серьезную неуверенность в своем будущем, что и породило целый ряд теорий заговора. Второй всплеск популярности теорий заговора пришелся на начало холодной войны. Вскоре после Второй мировой войны многие граждане со страхом думали о перспективе новой крупной войны, к тому же нависла угроза коммунизма. Как следствие, многие люди с опаской относились к возможности того, что те или иные люди, учреждения или группы были каким-то образом связаны с коммунистами. Этот «маккартизм» — названный в честь сенатора Джозефа Маккарти, сыгравшего значительную роль в разжигании страха перед коммунизмом, — характеризовался многочисленными (часто необоснованными) обвинениями в коммунистических заговорах внутри общества. Эти теории коммунистического заговора привели к репутационному ущербу, потере работы, а иногда даже к тюремному заключению людей, которых обвиняли в симпатиях к коммунизму.

Но нам не нужно ограничиваться прошлым веком, чтобы обнаружить связь между кризисными ситуациями и теориями заговора. В Средние века также было предостаточно примеров кризисных ситуаций, порождавших широкую веру в заговоры. Медицина была далеко не так развита, как привыкло наше нынешнее поколение, и маленькие дети часто умирали от целого ряда опасных болезней, которые сегодня легко предотвратить с помощью вакцин. Кроме того, люди не имели представления о вирусах и бактериях (как, впрочем, и о важности личной гигиены), а антибиотики еще только предстояло открыть. Как следствие, эпидемии случались часто и уносили жизни многих людей, но те были неспособны до конца понять, как возникают эти заболевания. Поэтому в возникновении эпидемий люди часто обвиняли отдельных лиц или группы в обществе, и подобные поиски козлов отпущения регулярно принимали форму теорий заговора. Одним из распространенных убеждений было то, что многие молодые женщины на самом деле были ведьмами, которые вступили в сговор с дьяволом, чтобы причинить вред населению — например, наслать эпидемии или вызвать неурожай. В результате этих убеждений — одновременно суеверных и конспирологических — многие ни в чем не повинные женщины были сожжены заживо. Еврейская община также часто становилась мишенью для теорий заговора, утверждавших, что она несет ответственность за такие кризисные ситуации, как эпидемии болезней или неудачи во время крестовых походов, что провоцировало массовые гонения на евреев в средневековой Европе.³

Все это лишь примеры более общего принципа: в трудные времена, вызывающие страх и неопределенность у больших групп людей, теории заговора расцветают пышным цветом. Люди начинают обвинять тех, кто изначально вызывал у них неприязнь, и придумывают теории, объясняющие переживаемый ими вред злонамеренным заговором. В результате популярность теорий заговора среди населения возрастает, стоит лишь возникнуть всеобщей обеспокоенности из-за резонансного теракта, стихийного бедствия, экономического или финансового кризиса, войны, революции и так далее. События, не несущие прямой угрозы жизни самих людей, также могут стимулировать теории заговора — при условии, что они привлекают внимание широкой аудитории и вызывают чувство тревоги у многих граждан (например, внезапная смерть знаменитости).

На самом деле даже вымышленные кризисные ситуации могут порождать конспирологические убеждения. Наглядным примером служит теория заговора о том, что высадка на Луну в 1969 году была снята в телестудии. Можно подумать, что эти теории заговора не были реакцией на «объективную» кризисную ситуацию — это была реакция на позитивное событие, когда человечество и наука достигли нового уровня свершений. Но тот, кто верит, что правительство постоянно и сознательно обманывает нацию, субъективно воспринимает страну как находящуюся в кризисе. Иными словами, многие люди разделяют общие конспирологические убеждения относительно правительства, и эти убеждения сами по себе вызывают тревогу, что подталкивает к дальнейшему конспирологическому теоретизированию. Это важный вывод общего характера, к которому я еще вернусь в других главах: вера в одну теорию заговора стимулирует веру в другие теории заговора. В данном случае граждане, поддерживающие теории заговора о правительстве, скорее всего, отнесутся к любым действиям этого правительства — включая такой памятник научным достижениям, как высадка на Луну, — со скептицизмом и новыми теориями заговора.

Роль страха и неопределенности

Чтобы понять, почему чувства неопределенности и страха связаны с теориями заговора, нам необходимо выяснить, как люди справляются с этими негативными эмоциями. Самая распространенная реакция на страх и неопределенность — это повышение бдительности: люди начинают пристально следить за происходящим вокруг, непрерывно размышлять и пытаться установить причины своих негативных чувств. Таким образом, страх и неопределенность заставляют людей пытаться осмыслить свою физическую и социальную среду.⁴ Такое повышенное стремление к осмыслению — это автоматическая реакция, которая, по всей вероятности, укоренена в инстинкте самосохранения. Чувства страха и неопределенности сигнализируют о наличии непосредственных угроз в окружающей среде. Следовательно, пристальное внимание к окружению повышает шансы организма эффективно справиться с этими угрозами и выжить.

Эволюционные психологи отмечают, что в рамках этого инстинкта самосохранения люди склонны избегать риска перед лицом неопределенных и потенциально угрожающих ситуаций.⁵ Представьте, что вы видите в траве длинный предмет, и неясно, палка это или змея. В таких случаях для человека естественно проявить осторожность и предположить, что этот предмет — змея. Последствия ошибок в этой ситуации далеко не одинаковы: тот, кто поднимет предмет, посчитав его палкой, может погибнуть, если он окажется ядовитой змеей. Но для того, кто считает предмет змеей и потому действует осторожно, не имеет значения, верно ли это суждение. Если человек ошибся, и змея на самом деле оказалась палкой, он может сделать ненужный крюк, но в остальном никакого реального вреда не будет.

Чувство неопределенности заставляет людей осмысливать ситуацию, в которой они оказались, и в процессе этого мысленного анализа для них естественно предполагать худшее. Это также относится к тому, как люди воспринимают других. Одним из известных открытий в психологии является «миф об эгоизме». Просто для прояснения: этот термин не означает, что личная выгода — это миф; конечно, люди могут время от времени быть эгоистичными. Напротив, этот термин означает, что люди переоценивают степень, в которой поведение других обусловлено личной выгодой. Люди действительно порой бывают эгоистичны, но они также могут проявлять искренний альтруизм и заботу. Тем не менее, пытаясь объяснить поведение окружающих, люди чаще предполагают эгоистичные мотивы и реже — истинно бескорыстные, чем это оправдано в действительности. (Когда Марк Цукерберг решил пожертвовать 99% своих акций Facebook на благотворительность, я был поражен, читая один блог за другим, где люди утверждали, что он сделал это из корыстных побуждений.)

Интересно, что этот миф об эгоизме усиливается, когда люди испытывают чувство неопределенности. В одном эксперименте участникам сообщили, что второй участник будет распределять между ними ценные ресурсы. Однако в разной степени участники испытывали неопределенность из-за нехватки информации: они не были полностью информированы о том, как именно распределитель делил ресурсы. Результаты показали, что эта информационная неопределенность заставляла участников переоценивать объем ценных ресурсов, которые распределители забирали себе, и недооценивать то, что они выделяли участникам. Люди ожидали от распределителей большего эгоизма, чем те проявляли на самом деле, и этот эффект усиливался пропорционально тому, насколько меньше информации о распределении у них было. Как заключают авторы, когда людям не хватает информации, они «заполняют пробелы» предположениями об эгоизме окружающих.⁶

Этот миф об эгоизме описывает то, насколько негативно люди воспринимают других людей, но схожим образом чувства страха и неопределенности также влияют на то, насколько негативно люди относятся к другим группам в обществе. Пытаясь осмыслить общественные и политические события, с которыми они сталкиваются в повседневной жизни, люди склонны предполагать худшее о влиятельных группах (способных нанести реальный вред), которые они воспринимают как «чужаков» и которые вызывают у них чувство дискомфорта — например, о государственных институтах, крупных корпорациях или вызывающих недоверие меньшинствах. В результате люди создают теории заговора о злоупотреблениях со стороны этих групп, что дает им ответы на многие неразрешенные вопросы об общественных событиях, которые они пытаются понять. Чувство неопределенности и страха погружает людей в состояние подозрительности и активного поиска информации, заставляя их видеть причину множества общественных событий в злонамеренных заговорах.

Многочисленные психологические исследования изучали связь между чувствами страха и неопределенности и склонностью людей верить в теории заговора. Одно из них было проведено в последние три месяца 1999 года. В то время многие граждане по всему миру опасались масштабного сбоя компьютерных систем из-за «проблемы 2000 года». Тогда это была крайне острая тема. Вероятность сбоя непрерывно освещалась в новостях, и люди опасались серьезных последствий, например, для электростанций, банковских систем, водоснабжения и тому подобного. Если бы эти опасения подтвердились и «проблема 2000 года» стала реальностью, это привело бы к серьезным последствиям для экономики, здравоохранения и многих других сфер, напрямую влияющих на жизнь и благополучие граждан: отключилось бы все, что управлялось компьютерами. (В конце концов, 2000 год начался без каких-либо чрезвычайных проблем.) На этом фоне более 1200 граждан США ответили на вопросы анкеты, в которой спрашивалось не только о том, насколько сильно они опасаются «проблемы 2000 года», но и о том, в какой степени они верят в ряд распространенных теорий заговора. Как оказалось, люди, которые больше всего боялись компьютерного сбоя в конце 1999 года, также чаще верили в то, что президент Кеннеди был убит в результате заговора; что ВВС скрывают доказательства того, что США посещали НЛО; что правительство США намеренно распространяло наркотики в бедных городских кварталах; и что японцы сговариваются разрушить экономику США. Страх перед «проблемой 2000 года» оказался связан с верой в целый спектр теорий заговора, включая те, которые концептуально никак с ней не связаны.⁷

Хотя эти результаты подтверждают идею о том, что чувство страха связано с верой в теории заговора, они не доказывают причинно-следственную связь: мы не знаем, усиливал ли страх перед «проблемой 2000 года» конспирологические убеждения или же, напротив, люди, которые уже верили в эти теории заговора, были более склонны бояться компьютерного сбоя. Чтобы проверить причинно-следственную связь — то есть действительно ли страх и неопределенность ведут к вере в теории заговора, — необходимо провести психологический эксперимент, в котором одна часть участников испытывает эти тревожные чувства, а другая — нет, а затем проверить, сильнее ли вера в теории заговора среди тех, кто испытал стресс. В ряде исследований ученые пытались вызвать у участников эти тягостные чувства, напоминая им о ситуациях, когда они не имели контроля над происходящим. В частности, у людей есть потребность чувствовать, что они контролируют все, что делают, — от простых движений до более сложных действий, таких как управление автомобилем. Когда люди сталкиваются с нехваткой контроля, они чувствуют себя беспомощными и из-за этого начинают испытывать неуверенность. В типичном эксперименте одну группу участников просят описать конкретный случай из их жизни, когда они никак не могли контролировать ситуацию, а другую — случай, когда они полностью контролировали происходящее. После этого их спрашивают, насколько правдоподобными им кажутся те или иные теории заговора.

Различные исследователи проводили подобные эксперименты, и эти исследования, как правило, показывают, что люди сильнее верят в теории заговора, когда они испытывают стресс (например, из-за напоминания о ситуации, когда они не контролировали происходящее), чем когда они не испытывают стресса (например, из-за напоминания о ситуации, где все было под их контролем).⁸ Совместно с психологом Мишель Акер и группой ассистентов мы также провели подобный эксперимент в Амстердаме. Эксперимент проходил на фоне строительства новой, вызывавшей много споров линии метро, которая должна была соединить северную и южную части города. Хотя после завершения строительства такая линия метро, скорее всего, принесла бы немало пользы, она вызвала резкие возражения у жителей Амстердама, поскольку предполагала масштабные строительные работы на протяжении многих лет прямо в историческом центре. Фактически, большинство жителей проголосовало против этого проекта на референдуме, но городской совет все равно продолжил его реализацию. Более того, само строительство столкнулось со множеством проблем, включая превышение бюджета и отставание от графика. Враждебное отношение общества к проекту достигло пика в 2009 году, когда строительство вызвало непредвиденные проблемы, нанесшие прямой ущерб жителям города: подземные работы повредили фундаменты нескольких старых домов, из которых затем пришлось эвакуировать людей, так как здания буквально уходили под землю.

Когда «уходящие под землю дома» постоянно фигурировали в заголовках новостей, наша команда ассистентов отправилась в университетские столовые Амстердама с краткими анкетами и предлагала жителям принять участие в небольшом исследовании в обмен на шоколадный батончик. Участников просили описать либо ситуацию из их жизни, когда они не контролировали происходящее, либо ту, в которой они полностью владели ситуацией. Третью группу участников просили описать нейтральную ситуацию из их жизни, не связанную с чувствами страха или неопределенности. Затем мы спросили участников об их конспирологических теориях относительно линии метро «Север — Юг»: например, участники указывали, верят ли они в то, что члены городского совета были подкуплены строительными компаниями, намеренно ли они скрывали информацию о проекте от общественности, чтобы не мешать его реализации, и так далее. В соответствии со многими другими выводами, результаты показали, что участники, испытывавшие страх и неуверенность (после описания ситуации, где им не хватало контроля), верили в эти теории заговора сильнее, чем участники, чувствовавшие себя уверенно (после описания ситуации, где они все контролировали).⁹

Таким образом, чувства страха и неопределенности подпитывают веру в теории заговора. Тем не менее, существуют два усложняющих фактора, которые заслуживают внимания. Первый усложняющий фактор состоит в том, что эти негативные эмоции вызывают веру в теории заговора далеко не у каждого человека и не во всех обстоятельствах: иногда страх и неопределенность могут, напротив, увеличить поддержку властей. До сих пор мы обсуждали теории заговора, возникшие после терактов 11 сентября, однако следует признать и противоположное: в первые месяцы непосредственно после 11 сентября Джордж Буш-младший вошел в число самых одобряемых президентов в истории с точки зрения рейтингов общественной поддержки. По всей видимости, события 11 сентября не только породили широко распространенные теории заговора вокруг администрации Буша, но и вызвали ее мощную общественную поддержку. Как увязать это противоречие с приведенными выше доводами?

Ключ к разгадке в том, что страх и неопределенность ведут к теориям заговора лишь тогда, когда эти теории касаются влиятельных групп или институтов, к которым люди изначально испытывали недоверие. Страх и неопределенность могут, напротив, укрепить поддержку влиятельных групп или институтов, которым люди действительно доверяют. В одном исследовании изучалось, влияет ли восприятие лидеров как нравственных или безнравственных на веру в теории заговора. Естественно, люди сильнее верят в теории заговора вокруг лидеров, которых считают безнравственными, чем вокруг тех, кого считают высокоморальными. Однако когда люди испытывают неопределенность, влияние фактора морали на веру в теории заговора становится еще более выраженным. Иными словами, в условиях неопределенности люди сильнее поддерживают теории заговора о лидерах, которых считают безнравственными, и слабее — о лидерах, которых считают высокоморальными.¹⁰ Следовательно, страх и неопределенность не ведут к беспорядочному конспирологическому теоретизированию; они заставляют людей возлагать вину на те органы власти, институты или группы, которые с самого начала вызывали у них чувство дискомфорта.

Второй усложняющий фактор заключается в том, что «официальное» объяснение кризисного события зачастую тоже предполагает заговор. Официальная версия терактов 11 сентября гласит, что имел место заговор 19 террористов-смертников из «Аль-Каиды». Почему же многие граждане не поверили этой официальной версии и вместо этого усмотрели другой заговор — злонамеренного правительства, устроившего операцию под ложным флагом? На этот вопрос могут ответить два взаимосвязанных аспекта. Во-первых, как отмечалось ранее, когда люди испытывают страх и неопределенность, их естественной реакцией становится осторожность и допущение наихудшего из возможных объяснений. В этом смысле вера в то, что теракт 11 сентября был правительственным заговором (а не заговором «Аль-Каиды»), представляет собой реакцию избегания риска: гораздо более тревожно, страшно и опасно допустить, что за столь масштабным терактом стоит собственное правительство, нежели известная иностранная террористическая группировка, за которой пристально следят спецслужбы. Во-вторых, и это взаимосвязано, правительственный заговор представляет собой более грандиозное объяснение событий 11 сентября, чем действия террористической ячейки «Аль-Каиды»: это, например, означало бы, что в него было вовлечено больше людей, масштаб обмана был шире, а осуществленный план — хитроумнее, да и в целом правительство обладает гораздо большей властью, чем террористическая ячейка. Террористические акты 11 сентября стали важнейшим событием в современной истории, и правительственный заговор стал бы соразмерным объяснением для него. На склонность верить в грандиозные теории заговора может влиять базовая эвристика человеческого разума, называемая Искажение пропорциональности: люди склонны предполагать, что у крупного события должна быть столь же крупная причина.

Большие последствия, большие причины?

Президент — тоже человек, а потому он уязвим и точно так же может погибнуть в результате несчастного случая или умереть от внезапной болезни. Вполне возможно, что в остальном здоровый президент скончается от крошечного вируса гриппа, как и любой другой человек. Теперь представьте на мгновение, что подобное действительно произошло бы с действующим президентом США или премьер-министром Великобритании. Поверит ли большинство граждан, что причиной этого события действительно стал обычный вирус, или же они поверят в теорию заговора? Хотя мнения общественности, безусловно, разделились бы, и многое зависело бы от конкретных деталей происшедшего, в целом я вполне уверен, что многие граждане выдвинули бы масштабные теории заговора, утверждающие, что президент был убит (похищен или же сам инсценировал свою смерть). Объяснение столь масштабного события, как кончина лидера государства, столь ничтожной причиной, как вирус гриппа, многим людям просто трудно принять: все не может быть так просто, за столь значимым, меняющим мир событием должно стоять нечто большее. В этом и заключается суть искажения пропорциональности — предположения о том, что у крупного последствия обязательно должна быть крупная причина.

Естественно, внезапная смерть президента вызвала бы у населения сильное чувство страха и неопределенности. Однако искажение пропорциональности шире, чем просто способ совладать с этими неприятными чувствами: это простая ментальная эвристика, которая проявляется в самых разных сферах человеческих суждений, включая области, никак не связанные с теориями заговора и не вызывающие страха и неопределенности. Представьте двух сопоставимых студентов, у которых прямо перед сдачей важной письменной работы ломается компьютер. Для первого студента последствия оказываются катастрофическими: преподаватель ставит ему незачет по курсу и отказывается продлевать срок сдачи работы; из-за этого студент не оканчивает учебу вовремя и лишается привлекательного предложения о работе. Для второго студента последствия относительно незначительны: преподаватель разрешает ему сдать работу позже. В результате студент оканчивает учебу вовремя и может приступить к перспективной работе. Что же могло стать причиной поломки компьютера у первого и второго студента?

В ходе одного научного исследования половине участников предложили прочитать гипотетический сценарий о первом студенте, а другой половине — о втором. Затем они выбирали наиболее вероятную, по их мнению, причину поломки: масштабный компьютерный вирус (крупная причина) или неисправный кулер охлаждения (мелкая причина). Подавляющее большинство участников эксперимента признали масштабный компьютерный вирус более серьезной проблемой, нежели неисправный кулер. Но что еще важнее, когда последствия для студента были тяжелыми, участники исследования с большей вероятностью склонялись к мысли, что у поломки компьютера была крупная причина — то есть вирус. Эти результаты вряд ли можно объяснить страхом и неопределенностью: в конце концов, сценарии были вымышленными и описывали незнакомого студента. Здесь сработало именно искажение пропорциональности: участники предполагали наличие крупной причины для крупного последствия — в данном случае компьютерного вируса, если поломка компьютера приводила к краху учебы студента.¹¹

Было показано, что искажение пропорциональности точно так же влияет на склонность людей верить в теории заговора. Представьте, что убит президент небольшой страны. В первом случае это убийство запускает непредвиденную цепочку событий, которая в итоге приводит к войне. Во втором случае убийство остается трагическим событием, но к войне не приводит. Иными словами, убийство имеет масштабное последствие (войну) либо не имеет. Кто же убил президента — убийца-одиночка или это был правительственный заговор? Исследование показало, что участники считали заговор более вероятным, если убийство приводило к войне, нежели когда оно не вызывало военных действий. И вновь люди предполагали крупную причину для крупного последствия, что в данном случае подпитывало теорию заговора. Ряд других исследований подтверждают этот принцип: чем более значимым и разрушительным является общественное событие (включая вымышленные сценарии), тем выше вероятность того, что для его объяснения люди прибегнут к теории заговора.

Помимо страха и неопределенности, искажение пропорциональности служит дополнительным объяснением того, почему мы с особой вероятностью ожидаем появления теорий заговора вслед за значимыми и разрушительными общественными событиями. Обратите внимание, что как эмоциональное объяснение (страх и неопределенность), так и когнитивное (искажение пропорциональности) уходят корнями в человеческое стремление понять и осмыслить происходящие в обществе негативные события. Таким образом, осмысление играет важнейшую роль в психологии теорий заговора. В следующей главе я более подробно раскрою ментальные процессы, происходящие при осмыслении людьми общественных событий, — и покажу, как они могут приводить к теориям заговора.