После интервью о теориях заговора для местного журнала моего университета журналист спросил, не возражаю ли я сфотографироваться в шапочке из фольги. Несколько застигнутый врасплох, я согласился, посчитав это тогда хорошей шуткой (хотя, надо признать, я мог бы и передумать, если бы знал, что этот снимок окажется на обложке журнала). Но позже я глубже задумался об этой просьбе и понял, что она отражает стереотипный образ, который у многих ассоциируется со сторонниками теорий заговора: социально неловкие люди, полностью утратившие связь с реальностью и верящие в довольно нелепые теории — например, будто шапочки из фольги могут защитить их от излучения, с помощью которого правительство манипулирует их мозгом. Некоторые из теорий, обсуждаемых в этой книге, действительно чрезвычайно причудливы: от инопланетных ящеров и химтрейлов до теории полой Земли.

Однако, несмотря на эти причудливые теории, подобные характеристики в духе «шапочки из фольги» не позволяют объективно оценить социальный феномен теорий заговора и несправедливы к людям, которые в них верят. Хотя число граждан, верящих в такие теории, как инопланетные ящеры или химтрейлы, удивительно велико, они все же составляют явное меньшинство от общей численности населения. Гораздо важнее то, насколько широко распространены многие «мейнстримные» теории заговора — например, о том, что теракты 11 сентября были спланированы изнутри, что изменение климата — это мистификация, что фармацевтическая промышленность намеренно распространяет опасные болезни, и так далее. Не обязательно быть социально неловким или оторванным от реальности, чтобы верить в подобные популярные теории заговора. Напротив, в них верит значительная часть обычных, законопослушных и вполне благополучных граждан. Более того, хотя теории заговора несколько чаще встречаются среди людей с более низким уровнем образования, они никоим образом не являются их исключительной чертой: они также возникают среди высокопоставленных менеджеров, актеров, ученых, юристов и даже у нынешнего президента США Трампа. Теории заговора стали привычной частью общественного дискурса, и нам не нужно заходить в интернет, чтобы узнать о них, ведь мы можем услышать их в барах, на вечеринках, на улицах, в общественном транспорте, в продуктовых магазинах и так далее.

Почему же теории заговора так распространены? В этой заключительной главе я сначала обобщу выводы предыдущих глав, пытаясь осмыслить теории заговора как распространенное общественное явление. Одна из главных ошибок, которую можно совершить при объяснении веры в заговоры, — это отмахнуться от нее как от патологии. Напротив, мой вывод будет заключаться в том, что теории заговора возникают как естественная и предсказуемая психологическая реакция на чувство неопределенности и страха. После моих выводов о психологии теорий заговора я предложу несколько вариантов того, что могут предпринять политики, чтобы снизить распространенность теорий заговора среди населения.

Почему теории заговора так широко распространены?

Отрицательные эмоции — особенно чувство страха и неопределенности — служат ключевым причинным фактором, объясняющим, почему теории заговора столь популярны среди широких слоев населения. Эти негативные эмоции объясняют, почему теории заговора расцветают на фоне социальных кризисных ситуаций. Сюда относятся как внезапные кризисы вроде террористических атак, стихийных бедствий или неожиданной кончины известного общественного деятеля, так и затяжные кризисы, такие как изменение климата, эпидемии или войны. Но даже в отсутствие однозначного и объективно реального кризисного события негативные эмоции способны порождать теории заговора. Неуверенность в будущем, чувство отчуждения, быстро меняющиеся властные структуры в обществе, стремительный технический прогресс или укоренившееся недоверие к официальным властям — все это может стимулировать появление теорий заговора. Негативные эмоции запускают процессы осмысления происходящего, в ходе которых люди склонны предполагать худшее, что усиливает их подозрительность по отношению к влиятельным, непохожим на них или вызывающим недоверие аутгруппам. Эти подозрения можно разбить на ряд более конкретных психологических процессов, характерных для теорий заговора, которые можно обобщить в виде следующих трех взаимодополняющих выводов.

Вывод 1: Теории заговора коренятся в искажении привычных и функциональных когнитивных процессов, в частности восприятия паттернов и обнаружения агентности

Люди воспринимают паттерны и обнаруживают агентность, и это высокофункциональные свойства человеческого разума. Без нашей способности воспринимать паттерны мы были бы не в состоянии отличить хорошее от плохого, полезное от ядовитого или безопасное от опасного. Восприятие паттернов целиком основано на человеческой способности к ассоциативному обучению: благодаря собственному опыту и обучению через наблюдение мы вырабатываем причинно-следственные теории о мире, которые зачастую верны и позволяют нам предсказывать последствия наших действий — например, то, что мы можем сломать ногу, если спрыгнем с высокой крыши, или пожалеть о закуренной сигарете во время заправки автомобиля бензином. Кроме того, без способности обнаруживать агентность люди были бы социально беспомощны. Обнаружение агентности позволяет нам определять, совершили ли люди те или иные поступки намеренно или нет, и помогает предсказывать дальнейшее поведение окружающих через понимание их намерений. Правильно распознавая агентность, мы можем понять, когда с нами флиртуют, проявляют агрессию или просто случайно посмотрели в нашу сторону. Точное обнаружение агентности также избавляет нас от ужаса при виде каждой странной тени и позволяет оценить, можно ли безопасно обнять лающую собаку или к ней стоит приближаться с осторожностью.

Однако чувства неопределенности и страха вызывают активацию — и зачастую гиперактивацию — свойственной человеку склонности воспринимать паттерны и обнаруживать агентность. Люди порой видят паттерны в том, что на самом деле является простым совпадением, а чувства страха и неопределенности лишь усугубляют такое иллюзорное восприятие паттернов. Исследования, к примеру, показывают, что когда людям не хватает контроля, они не только начинают видеть заговоры, но и замечают паттерны в других стимулах, таких как образы в случайном шуме, закономерности в информации о фондовом рынке и суеверия.¹ Точно так же люди часто обнаруживают агентность там, где ее нет, на что указывает классическое исследование Хайдера и Симмела, в котором все участники приписывали агентность простым геометрическим фигурам на экране. Чувства страха и неопределенности стимулируют склонность человека обнаруживать агентность, что может приводить к теориям заговора или к другим убеждениям, предполагающим агентность. Например, в условиях страха и неопределенности люди сильнее верят в персонифицированных, наделенных агентностью богов.²

Таким образом, когнитивные процессы, лежащие в основе теорий заговора, не являются патологическими; это обычные процессы, которые наш разум выполняет непрерывно и которые сильнее активируются в ответ на неопределенность и страх. Во многих ситуациях связь между неопределенностью и активацией этих когнитивных модулей также может быть функциональной: когда опасность действительно существует, восприятие паттернов и обнаружение агентности помогают людям выяснить характер угрозы и принять соответствующие меры. Следовательно, одна из причин, почему теории заговора широко распространены среди обычных граждан, заключается в том, что они задействуют нормальные и в иных обстоятельствах вполне функциональные когнитивные процессы.

Вывод 2: Теории заговора коренятся в воспринимаемом межгрупповом конфликте

Люди — существа социальные. У них есть естественная склонность объединяться с другими и фундаментальная потребность принадлежать к социальным группам. Сила этой «потребности в причастности» становится особенно очевидной, когда человека отвергают другие люди или значимые для него группы — будь то расставание с партнером, неприятие со стороны тех, кого раньше считали друзьями, или отказ в приглашении на вечеринку, куда позвали всех остальных. Подобное социальное исключение относится к числу самых тягостных переживаний в жизни, подрывающих самооценку и снижающих чувство причастности, контроля и осмысленности жизни. Социальное исключение ранит — фактически, нейробиологические данные свидетельствуют о том, что переживание изоляции активирует те же области мозга, что и физическая боль.³ Почему социальное исключение так болезненно? Потому что в нашей природе заложено стремление иметь значимые социальные связи с другими людьми, а социальное исключение представляет угрозу для этого желания. На инстинктивном уровне мы испытываем потребность связывать себя со значимыми для нас другими людьми и с гордостью говорить о получившейся общности «мы».

Но люди не связывают себя без разбора со всеми подряд. Там, где есть «мы», часто возникает и «они» — группа чужаков, которая отличается от «нас». Люди постоянно делят свой социальный мир на ингруппы и аутгруппы, и их собственные ингруппы составляют важную часть их идентичности. Как следствие, люди склонны переоценивать свои ингруппы и, например, воспринимать собственную группу как морально превосходящую остальные, из чего следует, что другие группы морально уступают ей. Чувства неопределенности и страха усиливают свойственную человеку склонность делить людей на «своих» и «чужих» и разжигают межгрупповой конфликт.⁴ Такой межгрупповой конфликт может принимать множество форм и обостряться в разной степени — от напряженной атмосферы на футбольном матче до кровопролитных войн и геноцида. Но большинство случаев межгруппового конфликта объединяет то, что (1) люди сильнее связывают свою идентичность со своей ингруппой и (2) люди воспринимают аутгруппу как угрозу.

Теории заговора являются неотъемлемой частью такого воспринимаемого межгруппового конфликта и отражают взаимную подозрительность, возникающую по обе стороны противостояния. В частности, исследования показывают, что теории заговора тесно связаны с двумя элементами межгруппового конфликта. Во-первых, чем сильнее люди связывают свою идентичность с ингруппой, тем больше они сопереживают, когда члену их ингруппы наносится вред, — и тем соблазнительнее становится придумывать конспирологические объяснения, обвиняющие враждебную аутгруппу, особенно если этот вред был нанесен при несколько загадочных обстоятельствах. Во-вторых, чем более угрожающей считается аутгруппа — из-за ее большего могущества, технологического превосходства, негативных стереотипов или численного преимущества над ингруппой, — тем больше люди склонны верить в теории, утверждающие, что члены этой аутгруппы плетут заговор против их ингруппы. В совокупности эти выводы указывают на то, что теории заговора отражают стремление защитить значимую для человека ингруппу от потенциально опасной аутгруппы.

Таким образом, социальные процессы, лежащие в основе теорий заговора, также не являются патологическими: теории заговора возникают из базовой человеческой склонности делить мир на ингруппы и аутгруппы, а также из соответствующего желания защитить свою ингруппу от влиятельных аутгрупп, которые могут представлять опасность. Подозрения, которые люди часто испытывают по отношению к другим группам, не обязательно иррациональны и на самом деле могут выполнять защитную функцию: иногда аутгруппы действительно могут быть опасными или коварными и планировать враждебные действия против нашей ингруппы. Но, как мы видели на протяжении всей этой книги, на этом пути люди совершают множество ошибок и часто видят заговоры там, где их вероятность ничтожно мала. Подводя итог, можно сказать, что у теорий заговора есть межгрупповое измерение: неопределенность и страх стимулируют конспирологическое мышление, особенно если существует подозрительная аутгруппа, которую можно обвинить во вреде, нанесенном членам ингруппы.

Вывод 3: Теории заговора коренятся в сильных идеологиях

Люди смотрят на мир сквозь призму морали и оценивают собственное поведение и поступки окружающих как морально «правильные» или «неправильные». Эти нравственные суждения тесно связаны с нормами и ценностями людей и лежат в основе их идеологических представлений о том, каким должно быть хорошее общество. Однако идеологические убеждения субъективны, и люди зачастую понимают, что другие могут иметь иной взгляд на решение насущных общественных проблем. Этот идеологический плюрализм находит отражение в многообразии политических мнений граждан, наличии различных политических партий в парламенте и в бурных дебатах по таким важным темам, как изменение климата, бедность и общественное здравоохранение. Но порой люди отстаивают свои идеологические убеждения с таким рвением и убежденностью, что альтернативные взгляды кажутся им неприемлемыми. Их идеологические воззрения перестают казаться субъективными, а начинают диктовать объективную, непреложную истину. Столь сильные идеологические убеждения подталкивают людей к поддержке экстремистских политических движений или религиозных фундаменталистских организаций.

Чувства страха и неопределенности стимулируют подобные жесткие, крайние идеологические убеждения. В какой-то степени это утверждение может показаться парадоксальным, учитывая, что одной из характеристик идеологического экстремизма является чрезмерная убежденность в объективной правоте собственных взглядов. Однако экстремизм имеет тенденцию нарастать под влиянием общественных обстоятельств, вызывающих неопределенность и страх, таких как экономический спад, социальные потрясения или кризис беженцев, с которым ЕС столкнулся в последнее время. Одна из психологических теорий, объясняющих этот парадокс, гласит, что неопределенность и страх запускают процесс, называемый «компенсаторной убежденностью»: люди компенсируют чувство неуверенности в одной сфере повышенной уверенностью в других сферах, чаще всего в своих идеологических убеждениях.⁵ Использование понятия компенсаторной убежденности для объяснения крайних идеологий согласуется с макрополитическими выводами об экстремизме. Политолог Манус Мидларски подробно изучил возникновение экстремистских режимов по всему миру в XX веке и нашел подтверждение причинной роли чувства незащищенности, которое граждане испытывают в результате того, что он называет «эфемерными приобретениями».⁶ В частности, росту экстремизма в обществе обычно предшествует, во-первых, кратковременный период процветания (например, территориального или экономического роста), за которым следует период критических потерь. Общественные волнения, порождаемые этими потерями, побуждают многих граждан примыкать к экстремистским политическим движениям, предлагающим простые политические решения для возмещения утраченного и возвращения стране былого величия.

Как мы видели в главе 5, люди, разделяющие крайние идеологии, более склонны верить в теории заговора, чем сторонники умеренных взглядов. Подтверждения этому можно найти как в исторических источниках (например, экстремистские режимы распространяют больше теорий заговора, чем умеренные, демократические правительства), так и в психологических исследованиях (люди с крайними идеологическими убеждениями чаще верят в теории заговора, чем люди с умеренными взглядами) и качественных исследованиях (подпольные экстремистские группы с высокой вероятностью распространяют теории заговора как часть своей базовой идеологии). Связь между экстремизмом и теориями заговора по крайней мере частично соотносится с предыдущим выводом о межгрупповом конфликте: крайние идеологии имеют сильную тенденцию представлять мир через призму противостояния «Мы» и «Они» (например, «Мы» — народ против «Них» — коррумпированных элит). Но дело не только в этом. Крайние убеждения сходятся с теориями заговора в том, что они предлагают ясное объяснение причин общественных проблем. Вместо того чтобы признать сложность многих процессов в обществе, экстремистские идеологии утверждают, что общественные проблемы возникают по простым причинам — например, из-за того, что они намеренно вызваны коррумпированными аутгруппами.

Хотя в прошлом веке радикальные и экстремистские идеологии принесли много вреда, они не являются следствием патологии. Крайние идеологии могут возникать тогда, когда люди глубоко обеспокоены воспринимаемой ими социальной несправедливостью и когда они с твердой убежденностью отстаивают свои моральные ценности. Более того, следует отметить, что сильные идеологические убеждения принесли человечеству не только много зла, но и много добра. Экстремистов обычно останавливают не крайне уступчивые люди, готовые идти на компромисс во всем, включая базовые права человека. Напротив, их останавливают другие «экстремисты» — активисты и организованные политические движения, которые проводят четкую черту, определяя, что морально приемлемо, а что нет. Сильные идеологии были причиной терроризма, угнетения и рабства, но они же привели к важнейшим общественным изменениям, таким как рост равенства, демократия и конституционная защита основных прав человека. Не так уж давно поддержка равных прав независимо от расы считалась экстремистской идеологической позицией (ярким примером является система апартеида в Южной Африке, прекратившая свое существование в 1991 году). К лучшему или к худшему, но одним из аспектов сильных идеологий являются теории заговора — чаще всего в отношении групп, придерживающихся противоположных идеологических взглядов.

Эти три взаимодополняющих вывода предлагают простое объяснение распространенности теорий заговора. Почему теории заговора столь популярны среди обычных граждан? Потому что они уходят корнями в нормальные психологические процессы, которые усиливаются негативными эмоциями. Ситуации, вызывающие неопределенность и страх, чрезмерно активируют в остальном вполне функциональные когнитивные процессы восприятия паттернов и обнаружения агентности; они также стимулируют человеческую склонность делить людей на конфликтующие группы «наших» и «чужих» и обостряют моральные суждения людей, делая их более восприимчивыми к крайним идеологиям. Кроме того, реальные заговоры действительно случаются, а значит, далеко не все теории заговора иррациональны изначально. Подозрительное отношение к влиятельным аутгруппам может быть функциональным, даже если в процессе люди совершают множество ошибок. Восприимчивость к теориям заговора, возможно, является естественным аспектом человеческой природы.

Как снизить распространенность теорий заговора?

Учитывая тот факт, что реальные заговоры действительно порой случаются, я считаю необходимым начать раздел о снижении популярности теорий заговора с важного уточнения: борьба с теориями заговора — это не то же самое, что поощрение легковерия среди населения. Это также не попытка ограничить усилия по искоренению коррупции, подавить несогласие среди граждан или оправдать должностных лиц, действительно замешанных в коррупции. Быть хорошим гражданином — значит сохранять конструктивный критический настрой, с живым интересом следить за действиями тех, кто принимает решения, и открыто высказывать свое мнение, видя ошибочность курса или реальные нарушения этических норм. Но, как я ясно показал на страницах этой книги, многие теории заговора попросту иррациональны и к тому же зачастую вредны. Иррационально и вредно верить, будто фармацевтические компании скрывают доказательства того, что вакцины вызывают аутизм. Иррационально и вредно верить, будто изменение климата — это мистификация (придуманная китайцами, продажными учеными или кем-то еще). Граждане могут вносить вклад в эффективное государственное управление с помощью конструктивной критики, нацеленной на улучшение политических решений, но они также могут подрывать качество этого управления теориями заговора, которые лишены реальных оснований и заставляют игнорировать действительные проблемы общества. Борьба с теориями заговора не означает игнорирование реальной коррупции; она означает развитие у людей способности понимать, когда конспирологические обвинения лишены правдоподобия.

Сосредоточение внимания на иррациональных теориях заговора наводит на мысль, что развитие рациональности и приведение разумных аргументов могут помочь снизить их привлекательность. И так оно и есть на самом деле. Аналитическое мышление снижает склонность верить в теории заговора, и, что вполне закономерно, усилия по развитию такого мышления (например, образование) коррелируют со снижением веры в заговоры.⁷ Кроме того, приведение рациональных аргументов помогает людям объективно оценить правдоподобность или несостоятельность той или иной теории заговора. Многие теории заговора поначалу могут выглядеть убедительно, выдвигая набор внешне логичных аргументов, порой даже опирающихся на научные данные. Примером служит теория о «расплавленной стали» 11 сентября, основанная на (научно верном) факте, что сталь не плавится при температуре горения керосина. Исходя из этого, как утверждает данная теория, «научно невозможно», чтобы пожары, начавшиеся после тарана самолетов, привели к обрушению башен-близнецов. Следовательно, башни должны были рухнуть по какой-то другой причине — а именно в результате контролируемого сноса.

Подобные аргументы делают теории заговора привлекательными для широкой аудитории: в самом деле, как еще объяснить обрушение башен, если пожары от авиационного керосина якобы не могли к этому привести? Стремясь снизить популярность теорий заговора, важно информировать людей о том, что на самом деле говорит наука по этим вопросам. Зачастую теории заговора кажутся правдоподобными лишь на первый взгляд, но стоит добавить всего одну ключевую деталь, как они тут же становятся несостоятельными. С научной точки зрения теория «расплавленной стали» ошибочна, поскольку она оперирует полуправдой: сталь действительно не плавится при температуре горения керосина, однако сторонники теории умалчивают о том, что металлу вовсе не обязательно плавиться, чтобы конструкция рухнула. Для этого стальным элементам достаточно лишь потерять прочность до определенной степени — а при температуре горения керосина сталь теряет ее колоссально, в результате чего она просто физически не способна выдержать вес всех расположенных выше этажей здания. Стальной каркас башен-близнецов повел себя ровно так, как и должен был повести в условиях авиакатастрофы и последовавших за ней керосиновых пожаров, вспыхнувших в тот роковой день: он рухнул.

Однако, помимо апелляции к разуму, меры, направленные на борьбу с теориями заговора, как мне кажется, будут наиболее эффективными, если они нацелены на первопричину конспирологических убеждений — страх и неопределенность. Если удастся превратить массовый пессимизм в оптимизм, популярность иррациональных теорий заговора пойдет на спад. Поскольку эти тягостные чувства тесно связаны с ощущением потери контроля, я предполагаю, что возвращение людям чувства контроля над происходящим также снижает веру в теории заговора. Иными словами, людям необходимо ощутить собственную субъектность, чтобы стать менее подозрительными: почувствовать, что они могут влиять на собственную судьбу и что их голос учитывается при принятии решений, затрагивающих их интересы. Действительно, одно исследование показало, что воспоминания участников о моментах из их жизни, когда они полностью контролировали ситуацию, снижали уровень веры в теории заговора по сравнению с контрольной группой в нейтральном состоянии.⁸

Вывод о том, что наделение людей возможностью влиять на ситуацию снижает веру в теории заговора, подсказывает, как лидеры могут уменьшить подозрительность своих последователей. Один из ключевых выводов в литературе по лидерству состоит в том, что управлять людьми можно с помощью разных стилей руководства, которые различаются степенью наделения последователей возможностями через их вовлечение в процесс принятия решений. В совместном исследовании с организационным психологом Рейноутом де Врисом, проведенном среди сотрудников различных организаций, мы изучили, как различные стили лидерства предсказывают веру в теории заговора внутри организации (то есть убежденность сотрудников в том, что руководство тайно плетет заговоры ради достижения неблаговидных целей). В частности, мы рассмотрели четыре разных и наиболее распространенных стиля руководства. Эти четыре стиля различались тем, деструктивными они были или конструктивными.⁹

Деструктивными стилями лидерства, которые мы исследовали, были деспотичное руководство и попустительское руководство. Деспотичное руководство подразумевает авторитарного лидера, который проявляет жесткость по отношению к подчиненным и с трудом принимает критику. Попустительское руководство, по сути, означает отсутствие лидерства как такового, поскольку подобные руководители не вмешиваются в процессы до тех пор, пока это не станет абсолютно необходимым. Конструктивными стилями лидерства, которые мы изучали, были харизматичное и партисипативное руководство. Харизматичные лидеры вдохновляют последователей принимать цели организации как свои собственные и вселяют в сотрудников ощущение важности их труда. Партисипативные лидеры, в свою очередь, вовлекают подчиненных в процессы принятия решений, интересуясь их мнением по вопросам, которые затрагивают их всех.

Результаты показали, что оба деструктивных стиля лидерства предсказывали более сильную веру в теории заговора среди сотрудников, что было обусловлено повышенным чувством незащищенности на работе. Деспотичные лидеры заставляли людей чувствовать себя незащищенными, поскольку такие руководители, судя по всему, не заботятся о благополучии или интересах своих подчиненных. Точно так же и попустительские лидеры порождали у людей чувство незащищенности, ведь трудно понять, насколько руководитель вас ценит, если его никогда нет рядом. Если цель состоит в том, чтобы снизить веру в теории заговора, деструктивное поведение лидера — будь то активное или пассивное — не решит проблему. Из более конструктивных стилей лидерства харизматичное руководство, как мы выяснили, никак не связано с конспирологическими убеждениями. Харизматичное руководство может влиять на людей по-разному, часто положительно (например, повышая их мотивацию прилагать усилия на благо коллектива), однако оно не влияет на вероятность того, что они поверят в теории заговора: люди с одинаковой вероятностью поддерживают теории заговора, в которых фигурируют как харизматичные, так и нехаризматичные лидеры.

Однако существовал один стиль лидерства, который действительно предсказывал снижение веры в теории заговора, — это партисипативный стиль. Лидеры, которые дают своим последователям право голоса при принятии важных решений и серьезно относятся к их предложениям и мнению в своей управленческой деятельности, вызывали меньше конспирологических подозрений, чем непартисипативные руководители. Причина в том, что такие лидеры наделяют своих последователей субъектностью: подчиненные чувствуют, что могут участвовать в важных процессах принятия решений и что их мнение имеет значение. На самом деле людям вовсе не обязательно всегда добиваться своего, чтобы ощутить этот эффект расширения их субъектности от партисипативного лидерства. Если люди вовлечены в процесс принятия решений, они также лучше понимают сложность принимаемого решения и осознают, что по поводу дальнейших шагов могут существовать разные мнения. Люди вполне способны спокойно принять неблагоприятное решение, если считают, что предшествующая ему процедура принятия решений была справедливой. Чтобы почувствовать свою субъектность, людям прежде всего необходимо чувствовать, что к ним относятся серьезно, и ощущать себя уважаемыми членами своего сообщества. Этого могут достичь лидеры, которые искренне стараются выслушать их и принять во внимание их интересы.

Суть партисипативного лидерства заключается в использовании базовых принципов процедурной справедливости при принятии решений: принимать решения на основе процедур, которые последователи считают честными. Влияние процедурной справедливости на то, как люди реагируют на принимающих решения представителей власти, хорошо задокументировано, и в целом исследования в этой области показывают, что если люди считают процедуры справедливыми, они легче принимают последующие решения (даже если не согласны с ними), испытывают больше положительных эмоций, чувствуют больше уважения со стороны представителей власти и больше им доверяют. Таким образом, процедурная справедливость в более широком смысле повышает качество отношений между лидерами и последователями, и это во многом связано с чувством субъектности, которое стимулируют руководители, предоставляя людям право голоса при принятии важных решений, относясь к ним серьезно и воспринимая их как полноправных членов сообщества. Как следствие, процедурная справедливость может стать мощным инструментом снижения веры в теории заговора.

Предоставление людям права голоса в процессах принятия решений — лишь один из возможных способов повысить воспринимаемую справедливость процедур принятия решений, но существуют и другие аспекты процедурной справедливости, которые, как мне кажется, могут способствовать снижению популярности теорий заговора. Помимо права голоса, критериями процедурной справедливости, которые кажутся особенно важными для борьбы с теориями заговора, являются прозрачность и подотчетность. Многие теории заговора рождаются из убеждений о том, что именно власти обсуждают за закрытыми дверями и какие скрытые мотивы побуждают их поддерживать ту или иную политику. Повышение прозрачности и подотчетности, по всей видимости, способно ослабить подобные подозрения, давая общественности представление о сложных дилеммах, с которыми часто сталкиваются власти, и о причинах, по которым они предпочли определенный курс действий альтернативным вариантам. В этом смысле прозрачность и подотчетность также наделяют общественность субъектностью, поскольку позволяют людям честно и критически оценивать политику и призывать лидеров к ответу за их действия более конструктивным образом, не прибегая к теориям заговора.

Следовательно, для снижения веры в теории заговора можно сочетать меры, апеллирующие к разуму, с мерами, направленными на уменьшение неопределенности и страха. Я бы, в частности, рекомендовал сочетать тщательный разбор популярных теорий заговора с помощью рациональных аргументов и всесторонней оценки имеющихся доказательств с мерами процедурной справедливости, которые наделяют людей субъектностью и вовлекают их в важные процессы принятия решений. И хотя эти меры могут не убедить относительно небольшую группу людей, которые глубоко убеждены в том, что миром правит злобный заговор, они, скорее всего, подействуют на гораздо более многочисленное большинство, склонное как к конспирологическим, так и к неконспирологическим объяснениям важных общественных событий.

В заключение

Теории заговора не являются исключительно порождением нашей эпохи — они существовали на протяжении всей истории человечества. Люди всегда испытывали неуверенность и страх перед лицом возможной опасности, и, пытаясь совладать с этими тягостными чувствами, они начинали проявлять бдительность в отношении потенциальной заговорщической деятельности со стороны влиятельных и, возможно, враждебных групп. Подобная бдительность не является патологией: это естественный защитный механизм, основанный на обычных психологических процессах. Поэтому теории заговора широко распространены и останутся таковыми в обозримом будущем. Тем не менее тот факт, что некоторые теории заговора популярны, не делает их истинными или рациональными. Сегодня мир сталкивается с серьезными вызовами, которые требуют ответственных решений и при этом часто становятся мишенями для теорий заговора — среди них популизм, изменение климата, межгрупповые конфликты, общественное здравоохранение, бедность, иммиграция, безработица, государственное управление и так далее. Поэтому я надеюсь, что представленные здесь выводы о психологии теорий заговора помогут сделать наше общество менее параноидальным.