Зал резиденции македонского наместника утопал в липкой роскоши, запахах жареного мяса, неразбавленного хиосского вина и тяжелых восточных благовоний. Старый Антиох закатил пир, желая пустить пыль в глаза местной аристократии и заморским посланникам.

Александра полулежала на клине, скучающе крутя в пальцах серебряный кубок. На другом конце П-образного стола, среди разряженных в шелка лесбосских дев, сидела Каллисто. Их взгляды то и дело скрещивались поверх голов жующих гостей. Каллисто чуть прикусывала нижнюю губу и многозначительно опускала ресницы, отчего внизу живота македонской принцессы разливалось знакомое, горячее томление.

Но путь к ночным утехам преграждал сосед Александры по ложу.

Митридат, младший сын сатрапа Фригии, был красив той тягучей, женственной красотой, которую македонцы глубоко презирали. Глаза густо подведены сурьмой, борода завита и умащена розовым маслом, на пальцах - перстней больше, чем у Олимпиады. Уже час он утомлял Александру витиеватыми восточными комплиментами, сравнивая ее глаза с сапфирами и агатами из сокровищницы Великого царя.

- Твоя красота, принцесса, подобна клинку дамасской стали, - мурлыкал перс, придвигаясь ближе и обдавая ее запахом мускуса. - Мой отец с радостью отдал бы табун лучших нисейских коней лишь за один твой взгляд.

Александра медленно повернула к нему голову, и ее льдисто-голубой глаз сузился.

- Мой отец возьмет этот табун даром, Митридат. А заодно и голову твоего отца.

Перс поперхнулся вином. За соседними столами повисла неловкая тишина, прерываемая лишь чавканьем Антиоха.

- Но не расстраивайся, - хищно оскалилась принцесса, повышая голос так, чтобы слышали все. - Когда македонская фаланга войдет в твою Фригию, я замолвлю за тебя словечко. У тебя приятный голос. Я сделаю тебя своим личным евнухом. Будешь обмахивать меня павлиньими перьями, пока я буду примерять корону Великого царя.

Музыканты сбились с ритма и замолкли. Местные аристократы в ужасе уставились на девчонку, которая только что нанесла смертельное оскорбление послу могущественной Персидской империи. Старый Антиох побледнел так, что стал похож на кусок старого пергамента.

- Что такое? - Александра невинно хлопнула ресницами, оглядывая застывший зал. - Почему такие кислые лица? Разве это секрет? Мой папочка спит и видит, как сожжет Персеполь. А мудрец Аристотель, наставник моего брата-идиота, каждый день вдалбливает нам: "Азиаты и варвары по природе своей суть рабы, а эллины рождены господствовать над ними". Я лишь следую философии, господа!

Шок в зале стал осязаемым. Но к удивлению всех, Митридат не выхватил кинжал и не вскочил в ярости. Вместо этого он откинул голову и искренне рассмеялся, блестя белыми зубами. Ему, привыкшему к покорным рабыням и скучным политическим бракам, эта первобытная ярость показалась невероятно возбуждающей.

- Клянусь Ахурамаздой, ты - сущая мантикора! - восхищенно прошептал он, пожирая ее глазами. - Если все македонские женщины такие, я сам сдамся вам в плен.

Александра лишь презрительно фыркнула, поймав очередной жгучий взгляд Каллисто. Пора было заканчивать этот фарс.

Сославшись на головную боль, принцесса покинула зал. Спустя десять минут две женские тени скользнули в густые заросли мирта в дальнем конце губернаторского сада.

Там, на смятом плаще, вдали от фальшивых речей и политических игр, они снова сплелись в единый, тяжело дышащий клубок. Пальцы Александры жадно сжимали бедра Каллисто, ее губы оставляли багровые метки на белой шее островитянки. В этих тайных, яростных объятиях принцесса находила то единственное подчинение, которое не требовало проливать кровь, - власть чистой, необузданной страсти.

В свою комнату Александра возвращалась уже далеко за полночь, чувствуя приятную усталость в мышцах. Но едва она переступила порог виллы, как поняла: что-то не так.

Во дворце горели все факелы. Сновали бледные слуги, в коридорах звенело оружие стражников. "Заметили, что я пропала", - с досадой подумала Александра, готовясь к очередной громкой ссоре с Антиохом.

Она распахнула двери в главный зал. Наместник сидел в кресле, обхватив голову руками. Перед ним стоял запыленный гонец, чья одежда была в пятнах засохшей грязи и конского пота.

- Вот и я, Антиох. Можешь прекратить эту суету, я просто гуляла, - дерзко бросила Александра, складывая руки на груди.

Старик медленно поднял на нее глаза. В них не было ни гнева, ни возмущения опекуна. В них стоял первобытный, сосущий ужас.

- Принцесса... - его голос дрогнул и сорвался на сип. - Галера только что прибыла с материка. Это не из-за вас.

Александра нахмурилась, чувствуя, как холодные пальцы тревоги сжимают сердце.

- Что случилось? Каран опять подавился инжиром?

Гонец шагнул вперед и рухнул на одно колено, склонив голову.

- Владычица... Царь Филипп. Он убит. Македония обезглавлена.

Мир вокруг Александры на мгновение потерял звуки и краски. Воздух стал густым, как смола.

- Как убит? - выдохнула она одними губами. - В бою? Кто посмел?

- Подробностей пока нет, моя госпожа. Говорят о предательстве, ударе в спину... В Пелле хаос. Армия в смятении.

Александра медленно, словно во сне, развернулась и пошла к лестнице. Она не видела ни перепуганных лиц слуг, ни суетящейся стражи. Ноги сами донесли ее до спальни. Задвинув тяжелый бронзовый засов, она прислонилась к двери и сползла на пол.

Она ненавидела его. Она желала ему смерти тысячу раз. Он ударил ее, он продавал ее, как вещь, он сослал ее на этот проклятый остров.

Но вдруг, к своему собственному ужасу и удивлению, Александра почувствовала, как по щекам катятся горячие, соленые слезы. Она обхватила колени руками и глухо, по-звериному зарыдала.

Она вспомнила тот пустой пиршественный зал. Тлеющие угли. Запах перегара и усталости. Вспомнила его изуродованное лицо и слова, сказанные не ребенку, а равному: "Если бы ты родилась мужчиной, Александра..."

Он был чудовищем. Но он был ее чудовищем. В этом огромном, фальшивом мире, полном философов, льстецов и интриганов, только Великий Филипп по-настоящему понимал природу ее ярости. Он единственный видел в ней не просто девчонку, а волчицу, выкованную из той же стали, что и он сам. И теперь этой стали больше не было.

Она вытерла слезы грязной от земли ладонью. Плач прекратился так же внезапно, как и начался. Разноцветные глаза хищницы блеснули в полутьме комнаты сухим, безжалостным светом. Если Филипп мертв, значит, трон свободен. А на троне сидит слюнявый Каран, управляемый философами и жадными генералами.

Македонии нужен был новый лев. Точнее, львица.