Соленый ветер Эгейского моря пах йодом, гниющими водорослями и той душной, пьянящей свободой, которой Александре так не хватало во дворце.

Глубокая ночь только-только начала уступать место пепельно-серому предрассветному сумраку. Принцесса бесшумно, как выскользнувшая из корзины змея Олимпиады, перелезла через широкий подоконник виллы. Каменная кладка, увитая плющом, послужила отличной лестницей.

Она оказалась на острове Лесбос. Филипп сдержал слово: он запер ее здесь, вдали от интриг матери и армейских лагерей, под надзором престарелого македонского наместника Антиоха, который больше интересовался местным вином, чем опальной принцессой. Остров казался золотой клеткой, пропитанной сладким упадком и древними песнями.

Александра брела по влажному песку, вдыхая холодный воздух. На ней была лишь простая, застиранная туника, перехваченная на талии веревкой, а короткие волосы спутались от морского ветра.

- Эй, девка! - раздался вдруг звонкий, надменный голос из-за нагромождения скал. - Ты оглохла? Или рыбацкие выродки совсем разучились уступать дорогу благородным?

Александра остановилась. Из тени вышла девушка ее лет. На ней был тончайший милетский шелк, а на запястьях, несмотря на тайную ночную прогулку, тускло поблескивало золото.

Кровь Аргеадов мгновенно вскипела. Принцесса обернулась, и в ее разноцветных глазах блеснула отточенная сталь.

- Если бы я была рыбачкой, - процедила Александра, небрежно склонив голову набок, - я бы выпотрошила тебя своим ножом прямо здесь и скормила твои благородные потроха крабам. А шелк забрала бы себе на тряпки.

Девушка замерла. Ее красивое, точеное лицо вытянулось от возмущения, но она не отступила. Вместо этого она прищурилась, скользя внимательным взглядом по грязным босым ногам, сбитым костяшкам пальцев, гордой, не терпящей возражений осанке и, наконец, остановилась на глазах - одном льдисто-голубом, другом черном, как бездна.

Спесь слетела с лица незнакомки, уступив место расчетливому любопытству.

- А... - протянула она, и на ее губах заиграла дерзкая улыбка. - Значит, слухи не врут. Дикая македонская царевна. Та самая, что бросалась на отца с кинжалом. Я - Каллисто. Мой отец владеет половиной виноградников Митилены. И я тоже ненавижу спать по ночам.

Так началось это странное знакомство.

С той ночи они встречались на берегу регулярно. Каллисто, как выяснилось, тоже сбегала из-под опеки нянек. Островной аристократке не терпелось вырваться из своей шелковой паутины.

- На праздник Диониса меня отдадут за Клеарха, - жаловалась Каллисто, швыряя плоский камень в набегающую волну. - Ему шестьдесят. Он пахнет прогорклым маслом и хрипит, когда поднимается по лестнице. Но у него сотня торговых кораблей, и мой отец спит и видит этот союз.

Александра сидела на выброшенном на берег почерневшем бревне. Она криво усмехнулась, вспомнив потного фессалийского борова, из-за которого разругалась с Филиппом.

- Добро пожаловать в мой мир, Каллисто. Мы для них - просто товар. Дорогие племенные кобылы.

С каждой ночью их беседы становились откровеннее, а островная, пропитанная негой атмосфера Лесбоса начала брать свое. Каллисто часто садилась слишком близко, ее плечо касалось плеча Александры, а голос приобретал низкие, бархатистые нотки.

Однажды, когда полная луна заливала пляж серебром, Каллисто откинулась на песок и прошептала слова, от которых у македонской принцессы по спине побежали мурашки:

- Словно ветер, с горы на дубы налетающий, Эрос душу мне потряс... - Она повернула голову к Александре, и в ее глазах горел тот самый огонь, который принцесса так жаждала видеть в чужих взглядах, но теперь он был обращен на нее саму. Знаменитые строки Сапфо звучали здесь, на ее родине, как заклинание.

Каллисто потянулась к ней. Ее дыхание коснулось щеки Александры. Губы островной аристократки были в миллиметре от ее губ.

И тут произошло немыслимое. Александра, которая не моргнув глазом приставляла нож к горлу наследника престола, которая не боялась ярости великого царя Македонии и была готова броситься в рубку с фракийскими варварами... испугалась. Власть, манипуляции, кровь - все это было ей понятно. Но эта внезапная, обволакивающая, мягкая и пугающе искренняя близость выбила почву у нее из-под ног.

Она резко отшатнулась, ее лицо вспыхнуло. Не сказав ни слова, Александра вскочила на ноги и, путаясь в собственной тунике, бросилась прочь, растворившись в темноте прибрежных кипарисов.

Весь следующий день она проклинала себя. Она била кулаками каменную стену своей комнаты, ненавидя свою слабость. Она - дочь Олимпиады, будущая повелительница мира, сбежала от девчонки!

Следующей ночью она ждала Каллисто на том же месте. Когда островная красавица появилась из-за скал, ее плечи были опущены, а взгляд прятался.

- Александра... - тихо начала Каллисто, останавливаясь в паре шагов. - Прости меня. Я забыла, что македонцы знают лишь язык ста...

Она не успела договорить.

Александра сделала молниеносный рывок, сократив расстояние между ними. Она схватила Каллисто за затылок, зарывшись пальцами в ее густые, пахнущие миндалем волосы, и грубо, жадно впилась в ее губы.

Из горла Каллисто вырвался приглушенный стон удивления, который тут же потонул в ответной страсти. Она обвила руками шею принцессы, отвечая на поцелуй с той же первобытной яростью.

Бурная, дикая кровь Александры наконец нашла свой выход. Это не было холодным расчетом, как с Птолемеем. Это был голод. Они рухнули на прохладный песок, срывая друг с друга туники. Пальцы Александры исследовали мягкие изгибы тела Каллисто, оставляя на бледной коже темные следы от жесткой хватки. В шуме морского прибоя тонули их сбивчивые вздохи и шепот.

Под древними звездами Лесбоса, на границе двух миров - варварской стали и утонченного декаданса - македонская принцесса брала то, что желала, подчиняя и подчиняясь этой новой, темной и пьянящей власти плоти. И в эту ночь она не думала ни об отце, ни об империи.