Тяжелые, подкованные железом сандалии Филиппа высекали искры из мраморного пола. Царь метался по покоям царицы подобно разъяренному пещерному медведю, которому в бок вонзили копье. Он даже не успел смыть дорожную пыль и кровь после спешного возвращения с фракийской границы - доносчики из Пеллы постарались на славу, и их ядовитый шепот летел впереди царского кортежа.

- Ты воспитываешь не принцессу, а портовую девку! - ревел Филипп, размахивая руками так, что пламя в бронзовых жаровнях шарахалось в стороны. - Она таскается по камышам с щенками моих полководцев! Моя дочь! Кровь Аргеадов!

Олимпиада полулежала на своем неизменном ложе из леопардовых шкур. На ее коленях покоился развернутый папирусный свиток с трагедиями Еврипида. Царица Эпира даже не подняла глаз на беснующегося мужа. Она медленно, с ледяным спокойствием перечитывала строку, изящно поправляя золотой браслет на запястье.

- Если она и мечется по ночам, мой царь, - произнесла Олимпиада ровным, почти убаюкивающим тоном, от которого Филиппа передернуло, - то лишь потому, что в ней бурлит твоя дурная, неразбавленная кровь. Укротителя лошадей всегда тянет в грязь конюшни.

- Замолчи! - рявкнул Филипп, оказавшись в один шаг возле ее ложа. Его изуродованное лицо перекосило. - Я вырежу этот выводок! Я оскоплю каждого юнца, который хотя бы посмотрел в ее сторону на пиру, и скормлю их естество фракийским псам! А если хоть один из них успел обрюхатить эту малолетнюю дрянь...

Из соседней комнаты, где располагались внутренние купальни, бесшумно вышли две пожилые македонские аристократки из свиты царицы. Их лица были непроницаемы, как посмертные маски.

Одна из них, вдова старого стратега, остановилась и скучным, почти безразличным тоном доложила:

- Нет нужды в казнях, владыка. Мы осмотрели ее. Печать цела. Принцесса девственна, как сама Артемида.

Не успела дама договорить, как из-за тяжелой портьеры ураганом вылетела Александра. Она на ходу запахивала и завязывала хитон, ее волосы растрепались, а разноцветные глаза пылали такой демонической яростью, что даже видавшие виды матроны инстинктивно подались назад.

- Та стрела при Мефоне не только выбила тебе глаз, но и вышибла остатки гниющих мозгов! - закричала принцесса, не испытывая ни малейшего страха перед нависшим над ней отцом. - Ты совсем уже потерял рассудок, если велишь своим старухам лезть мне под подол и проверять меня, как племенную кобылу на торжище?! Я - принцесса Македонии, а не твой скот!

Филипп занес было руку для удара, но вдруг замер. Его тяжело вздымающаяся грудь медленно опустилась. Багровый цвет сошел с лица, уступив место пугающей, мертвенной бледности. Бешенство угасло, и на его место пришел тот ледяной расчетливый диктатор, который объединил разрозненные племена в железную машину смерти.

Он медленно опустил руку.

- Так. Хватит с меня, - голос царя прозвучал тихо, но в этой тишине было больше угрозы, чем в недавних криках. - У меня сейчас нет на это времени. Ни на ваши интриги, ни на твои истерики. Надвигается великая война. Земля содрогнется, и я не потерплю, чтобы в моем собственном тылу скулили и кусали меня за пятки мои же собаки.

Он обвел обеих женщин тяжелым, немигающим взглядом единственного глаза.

- Вы обе отправляетесь в ссылку. Прочь из Пеллы. Будете сидеть там, пока вся дурь и яд не выветрятся из ваших голов. А если не выветрятся... - он криво усмехнулся. - Я найду способ очистить ваши черепа от скверны. Навсегда.

Олимпиада отложила свиток. Она грациозно поднялась с ложа, расправила складки своего платья и посмотрела на Филиппа с высокомерной насмешкой.

- Собирайся, дочь, - невозмутимо произнесла она. - Мы поедем в Эпир. Навестим моего брата и нашу родню. Поверь мне, Александра, эпироты не такие уж дикари, как любят болтать в этих краях. Особенно, если сравнивать их с местным, так называемым, цивилизованным царем, от которого разит перегаром и паранойей.

Филипп издал короткий, лающий смешок.

- Ну уж нет, жена, - ехидно протянул он, и в его голосе зазвучало откровенное злорадство. - Ты поедешь в Эпир. К своему братцу, к своим гадюкам и старым бабкам. Так и быть. А вот она... - он ткнул узловатым пальцем в сторону застывшей Александры. - Она поедет совсем в другом направлении.

Олимпиада едва заметно нахмурилась. Александра напряглась, как струна.

- Еще не хватало оставлять вас, двух змей, в одном гнезде, - процедил Филипп. - Если я позволю вам сплестись вместе на полгода, вы накопите такой яд, что Олимп покачнется. Вы будете разделены.

Александра вздернула подбородок, кривя губы в точно такой же презрительной усмешке, как у ее матери.

- Ссылай меня хоть на край света, отец. Хоть в царство Аида. Но помни: чем дальше ты забрасываешь камень, тем больнее он бьет, когда возвращается обратно.

Филипп лишь безнадежно отмахнулся, словно отгоняя назойливую муху. В его позе сквозила смертельная усталость от этой ядовитой семьи. Не сказав больше ни слова, царь Македонии круто развернулся и вышел из покоев, оставив мать и дочь одних в повисшей, звенящей тишине.