Спустя девять дней стремительного, почти безостановочного плавания, когда на горизонте из утренней дымки проступили знакомые скалистые очертания Аттики, Александра нахмурилась.

Она стояла на носу карфагенского курьерского судна, облаченная в подаренную Гамилькаром черно-золотую броню с Вергинским Солнцем, и с сомнением вглядывалась в берег.

— Капитан, — обратилась она к подошедшему пунийцу. — Быть может, нам стоит сменить курс и высадиться в Мегарах или на Эвбее? Как только прошел слух о моей смерти, афиняне небось первыми подняли восстание и перерезали гарнизон. Идти прямо в Пирей с одним кораблем — самоубийство.

Капитан-пуниец добродушно, басом рассмеялся, обнажив крепкие зубы.

— Ошибаешься, госпожа! Мои торговцы, что ходят в Эгейское море, клянутся бородой Ваала, что в Афинах всё спокойно. Я сам поражен, зная, при каких обстоятельствах ты посещала этот город в прошлый раз, но это так. На удивление всему миру, в этот раз Афины хранят верность македонскому трону.

Александра недоверчиво хмыкнула, но спорить не стала.

Вскоре корабль приблизился к широким воротам Пирейской гавани. Навстречу карфагенянину тут же хищно выдвинулись сторожевые триремы под македонскими парусами. Заметив дипломатические вымпелы мирного посланника, они опустили весла и пропустили судно в порт.

Александра с облегчением выдохнула. Она поблагодарила капитана, пожала ему руку и решительно спустилась по деревянному трапу на каменный причал. Вокруг суетились докеры, стояла македонская стража, а на башнях лениво трепетали на ветру знамена с Вергинским Солнцем. Вроде бы всё действительно было в полном порядке. Удивительно.

Царица подозвала к себе десятника стражников, лениво грызущего яблоко.

— Эй, солдат. Немедленно доложи о моем прибытии командующему гарнизоном.

Офицер обернулся, раздраженно открыл было рот… и застыл. Яблоко выпало из его ослабевших пальцев и покатилось по камням. Он смотрел на Владычицу Пепла с разинутым ртом и круглыми, как драхмы, глазами, словно на богиню мщения, восставшую из царства Аида. Не издав ни звука, он побледнел, резко развернулся и со всех ног помчался в сторону крепости, расталкивая толпу.

Ждать пришлось недолго. Вскоре на причал, в сопровождении запыхавшейся свиты, буквально влетел Никанор — надежный, порядочный и лишенный чрезмерных политических амбиций македонский генерал, оставленный ею наместником в Аттике.

Увидев Александру живой и невредимой в черно-золотом панцире, суровый ветеран рухнул перед ней на колени. По его изрезанному шрамами лицу текли абсолютно искренние слезы радости.

— Госпожа моя… — хрипло выдавил он, целуя край ее пурпурного плаща. — Боги услышали наши молитвы!

Вскоре по приказу Никанора к гавани подвели боевого слона. Это был не ее любимый исполин Тифон — тот сейчас находился где-то далеко на севере с основной армией Птолемея и Клита. Но для торжественного въезда годился и этот зверь. Александра разместилась в башенке, Никанор устроился рядом, и процессия двинулась по Длинным стенам прямо в сердце Афин.

И тут началось то, чего царица никак не ожидала.

Афиняне высыпали на улицы тысячами. Люди стояли на крышах, теснились в окнах и на балконах. Но вместо того чтобы сыпать проклятиями или бросать камни, они радостно кричали, приветственно махали руками и щедро забрасывали слона осенними цветами и оливковыми ветвями.

Александра поймала летящий в нее цветок, недовольно поморщилась и покосилась на наместника.

— Твоих рук дело, Никанор? К чему весь этот дешевый спектакль? За сколько талантов серебра ты купил эту массовку? Я ведь прекрасно знаю, что они меня ненавидят. Для них я — кровавая тиранка, Молох, растоптавшая их хваленую демократию, отнявшая у города свободу и сжегшая их флот.

Никанор грустно, но мудро улыбнулся и покачал головой.

— Всё не так просто, госпожа. О, поверь мне, они действительно тебя ненавидят. Всем сердцем. Но при этом… они всё равно абсолютно искренне рады твоему возвращению!

Александра изогнула бровь:

— Ничего не понимаю. Это какая-то новая изощренная греческая философия?

— Жизнь — лучшая философия, — ответил наместник, глядя на ликующую толпу. — Последние недели в городе было очень неспокойно. Когда прошел слух о твоей гибели в море, мы уже явственно почувствовали холодное дыхание смуты. Радикалы начали точить мечи, гарнизон готовился к резне. Но теперь ты вернулась, и афиняне счастливы. Потому что восстание отменяется. Очередная осада, голод, разрушение стен и кровопролитие — отменяются. Ужас закончился, не начавшись. Всё снова будет хорошо. Можно выдохнуть, вернуться к своим обычным делам: торговать маслом, лепить амфоры и вести бесконечные философские споры в садах Академии…

Александра недовольно заворчала, скрестив руки на груди:

— Я ведь ясно велела закрыть их проклятую Академию и разогнать всех философов по дальним странам!

Никанор безнадежно махнул рукой.

— А они новую открыли. В другой роще. Говорят, назвали Ликеем. С таким же успехом, царица, ты могла бы запретить им дышать или запретить чайкам кричать над морем. Это же афиняне.

Александра фыркнула. Она смотрела на пеструю, шумную, невыносимо упрямую толпу горожан, и внезапно поймала себя на странной мысли. Она понимала, что любит этот город. Афины были ее непримиримым, смертельным врагом, они попортили ей столько крови, нервов и золота, сколько не портил никто другой. Но в их неистребимой тяге к жизни, к спорам и к свободе было что-то, вызывающее невольное, глубокое уважение.

Процессия медленно поднялась на Акрополь.

Спешившись у Парфенона, Александра сбросила тяжелый шлем, подставляя лицо свежему ветру, и облегченно перевела дыхание. Дома.

Никанор подошел к ней с пергаментом в руках.

— Твое возвращение — это чудо, госпожа. И во всей остальной твоей необъятной державе тоже всё скоро будет хорошо. Нам нужно немедленно разослать царские письма с твоей печатью во все концы света. В Пеллу, в Вавилон, в Мемфис. Как только все узнают, что ты вернулась и твердо держишь скипетр, мятежные племена и зарвавшиеся губернаторы тут же успокоятся и вложат мечи в ножны. Война умрет в зародыше.

Александра решительно кивнула и поправила сползающий пурпурный плащ.

— Пойду писать письма.

Никанор поклонился, разворачиваясь к выходу.

— А я пойду готовить самых быстрых курьеров.