Дорога на север вилась вдоль лазурного побережья Средиземного моря, обдуваемая соленым бризом. Александра ехала во главе колонны, а бок о бок с ней, умело управляя невысоким крепким конем, скакал командир иудейских добровольцев. Его звали Иоав. В юности этот крепкий, покрытый шрамами воин не сидел в Иерусалиме, а изрядно поколесил по свету в качестве наемника, побывав и в Афинах, и на Пелопоннесе.

Иоав со смехом рассказывал царице о своих эллинских приключениях.

— Представляешь, госпожа, спартанцы как-то на полном серьезе приняли меня за дальнего родича! — ухмылялся капитан в густую черную бороду. — Наши мудрецы рассказали им легенду о древнем герое Шимшоне, который голыми руками разорвал льва, обрушил колонны храма на врагов и пал жертвой коварной женщины. Спартанцы тут же заявили, что это вылитый их Геракл, а значит, мы с ними — братские народы, произошедшие от одного корня!

Александра тоже рассмеялась, откинув назад голову.

— Ох, Иоав, мой тебе совет: не становись на этот опасный путь. Искать родичей среди греческих героев — дело неблагодарное.

Она с усмешкой похлопала по луке седла.

— Моя собственная семья, династия Аргеадов, прошла через это. Мои предки когда-то доказывали грекам, что мы тоже происходим от Геракла и царей Аргоса, чтобы нас пустили на Олимпийские игры. Но эллины оказались очень плохой, заносчивой родней. Пришлось мне и моему отцу выбивать из них эту высокомерную дурь мечом и щитом.

Иоав перестал улыбаться и задумчиво кивнул, глядя на сверкающее море.

— Возможно, однажды и нам придется это сделать, царица. Явимся в Грецию и навяжем им всем нашего Единого Невидимого Бога. Выбьем дурь из их мраморных идолов.

Это звучало настолько фантастично и нелепо — кучка горцев из пустыни, диктующая веру высокомерным Афинам и Спарте, — что Александра громко фыркнула. Но смешок быстро замер на ее губах. Она вспомнила, как еще пару веков назад ее собственные предки-македонцы пасли коз на заснеженных склонах Пинда, презираемые всем цивилизованным миром. А теперь она, их потомок, правит Востоком и Западом. В этом мире возможно все.

Вскоре разговоры стихли. Впереди, вырастая прямо из морских волн, показался Тир.

Величайший город Финикии располагался на скалистом острове, отделенном от материка узким проливом. Его исполинские стены, казалось, упирались в самые облака, насмехаясь над любыми попытками штурма.

Иоав помрачнел, глядя на эту неприступную твердыню.

— В последний раз этот город пытались взять вавилоняне царя Навуходоносора, — глухо произнес он. — Он осаждал его тринадцать лет. Тринадцать! И так и не смог проломить стены. Взять Тир — это по части твоих инженеров, госпожа. Я же со своими людьми рассыплюсь по окрестным холмам материка. Будем охранять твой тыл и пути снабжения. Ни одна мышь со стороны гор не проскочит, клянусь Единым.

— Добро, — кивнула Александра. — Займите высоты.

Македонская армия разбила огромный лагерь на материковом берегу, прямо напротив острова. Царица собрала в своем шатре парламентеров. Она честно напомнила молодым офицерам о риске: все помнили отрубленные головы, прилетевшие из Газы. Но желающих рискнуть жизнью ради любимой предводительницы оказалось с избытком.

Однако послы даже не успели оседлать коней.

Дозорные доложили, что с острова отчалила роскошная барка, направляющаяся к македонскому лагерю. Навстречу Александре спешила официальная тирская делегация. И каково же было удивление царицы, когда среди облаченных в пурпур старейшин она увидела знакомое лицо со старым шрамом — карфагенянина Гамилькара.

Тирийцы вели себя безупречно. Подобно иудеям, они сделали вид, что абсолютно верят в легитимность «царского сатрапа» и признают ее золотой перстень.

— О стычке под Газой не может быть и речи, лучезарная наместница! — елейным голосом вещал главный тирийский суффет. — Это было чудовищное недоразумение! Капитан той эскадры превысил полномочия и уже понес суровое наказание. Тир — верный слуга престола. Мы готовы щедро снабдить твою армию припасами, золотом и серебром. Мы не видим никаких причин для ссоры!

Звучало это слишком заманчиво, чтобы быть правдой. Александра приняла дары, но после официального приема приказала Гамилькару остаться в ее шатре.

— Итак, пуниец, — Александра налила себе неразбавленного вина, сверля гостя тяжелым взглядом. — В чем подвох? И что ты здесь вообще забыл? Решил перебежать дорогу моей армии еще раз?

Гамилькар спокойно пожал плечами, не выказывая ни капли страха.

— Никакого подвоха, Александра. А я здесь, потому что Тир — наш материнский город. Отсюда родом основатели Карфагена. Я приехал навестить родню и торговых партнеров после… нашей размолвки в Кирене.

Он подошел ближе к столу с картами.

— Тирийцы — купцы, царица. Как и мы. Это не значит, что они не умеют воевать — поверь, стены Тира неприступны, а их флот огромен. Просто они не любят воевать, когда это невыгодно. Особенно сейчас, когда Империя расколота надвое, и непонятно, кто на самом деле правит в Персеполе: Арсес или Кодоманн. Зачем Тиру проблемы? Если они оскорбят тебя сегодня, а завтра выяснится, что твоя партия победила, и ты действительно стала законной владычицей этих земель — их торговле придет конец. Им проще заплатить тебе и сделать вид, что они тебе подчиняются.

Александра хмыкнула, оценив изящную купеческую логику.

— Я дам ответ чуть позже. Можешь идти.

В последующие несколько дней к македонскому лагерю потянулись делегации из других финикийских городов: Сидона, Библа, Арада. Увидев, что грозная македонка пощадила Иудею и пока не трогает Тир, они тоже решили перестраховаться. Все послы почтительно признавали ее власть, предлагали дары, а некоторые даже вызывались стать посредниками в окончательном мирном договоре с Тиром.

Александра раздумывала. Взять Тир было бы славным подвигом, затмившим бы славу вавилонских царей. Но если они готовы сдаться сами и отдать ей свой флот — зачем тратить годы на осаду?

Она сидела над картами, когда начальник стражи почтительно кашлянул у входа в шатер.

— Госпожа. В лагерь прибыл еще один посол. С востока.

Полог откинулся, и внутрь шагнул изящный перс в богатых одеждах. Это был ее старый знакомый — Митридат. Тот самый, что флиртовал с ней на Лесбосе, а потом привез ей сатрапский перстень.