Оставив позади дымящиеся руины Газы, македонская армия углубилась в суровые, выжженные солнцем холмы Иудеи. После плоских песков побережья этот каменистый край казался ощетинившейся ловушкой. Разведчики Клита, вернувшись из дозора, мрачно доложили: в ущельях и на высотах затаилось местное ополчение. Они не строили фалангу, но были готовы забросать чужаков камнями и дротиками, превратив каждый шаг в кровопролитие.

Но битвы не случилось. Навстречу македонскому авангарду из утреннего тумана вышла торжественная процессия.

Во главе делегации старейшин шел старец с величественной седой бородой — первосвященник Иаддуй. На нем были ослепительно белые льняные одежды, а на груди сверкал золотой наперсник, украшенный двенадцатью драгоценными камнями.

Александра выехала вперед. Помня о провале в Газе, она не испытывала особых иллюзий, но решила сыграть заготовленную роль до конца. Скучающим жестом она извлекла из седельной сумки золотую печать Царя Царей.

— Я — Александра, сатрап Македонии, — заученно проговорила она, демонстрируя перстень. — Я действую от имени Царя Персии, чтобы восстановить порядок в его землях. Откройте дороги и подчинитесь законной власти.

Она приготовилась к тому, что в нее сейчас полетят камни или проклятия. Но реакция старейшин ее удивила.

Первосвященник Иаддуй низко, с достоинством поклонился, ничуть не удивившись девчонке в доспехах.

— Благословенна будь, наместница Великого Царя, — его голос звучал ровно и торжественно. — Иудея благодарит тебя за разгром тирана Батиса, который притеснял наши земли. Мы признаем твою власть. Наши амбары открыты для твоих воинов, наши проводники покажут вам самые безопасные тропы, а тебя саму мы приглашаем в священный Иерусалим как почетную гостью.

Александра медленно опустила руку с перстнем. Губы ее дрогнули в понимающей, циничной полуулыбке. Она посмотрела в умные, проницательные глаза Иаддуя и все поняла. Хитрый старик прекрасно осознавал, что перед ним никакая не посланница Персеполя, а независимая завоевательница. Но он также видел двадцатитысячную армию за ее спиной. Первосвященник просто сделал вид, что принял ее «легитимность» за чистую монету, чтобы изящно сохранить лицо и спасти свой народ от бессмысленной резни ради далеких имперских интриг. Идеальный дипломатический танец.

— Я принимаю ваше приглашение, первосвященник, — кивнула Александра, пряча перстень обратно. Хитрецы заслуживали уважения.

Иерусалим этой эпохи сильно отличался от роскошных полисов Эллады или циклопического Мемфиса. Это был суровый, аскетичный город, выстроенный из белого известняка на крутых холмах. Узкие, извилистые улочки пахли жареным мясом, иссопом и терпкими храмовыми курениями. Над городом доминировала Храмовая гора, где возвышался Второй Храм — массивный, строгий, лишенный эллинистических излишеств, но дышащий древней, непостижимой силой.

В прохладных покоях резиденции Иаддуй вел с Александрой долгие беседы. Своими пространными речами он чем-то напоминал афинских философов, которых царица так любила осаживать, но его философия была совершенно иной.

Он говорил о Едином Боге, не имеющем облика, не требующем статуй и не делящем власть ни с кем.

— Богов много, старец, — машинально, по привычке отмахнулась Александра, крутя в руках чашу с водой. — В каждой земле они свои. А что касается высших сил… знаешь, одну богиню я совершенно точно вижу каждый день. В своем зеркале.

Иаддуй не стал рвать на себе одежды от такого богохульства. Он лишь мягко, снисходительно улыбнулся в седую бороду, глядя на македонскую правительницу так, как смотрят на неразумного, хотя и очень опасного ребенка с деревянным мечом.

Его спокойствие было настолько непробиваемым, что Александра даже не сочла нужным оскорбиться. В конце концов, она отправилась в этот поход не только для того, чтобы красить землю кровью, но и чтобы увидеть край света. И вот перед ней был еще один удивительный народ со своими странными, непонятными обычаями.

— Наш Бог лепил и не таких гордецов, — спокойно возразил первосвященник. — Но Он же вкладывает в руки правителей мечи для Своих замыслов. Глядя на тебя, Александра, я вспоминаю героинь нашего прошлого. Великую судью Девору, что вела народ в бой, и бесстрашную Иаиль, которая пробила кузнечным колышком череп вражеского полководца Сисары, когда тот спал в ее шатре.

Александра рассмеялась. К льстивым сравнениям она уже привыкла, но кузнечный колышек в черепе — это звучало куда практичнее и забавнее, чем заунывные египетские гимны.

— Допустим, — она подалась вперед, решив проверить границы своей игры. — Раз уж вы признаете мою «сатрапскую власть» и мои божественные таланты… Дашь ли ты мне солдат для наступления на Тир?

Иаддуй выдержал ее колючий взгляд, не отведя глаз.

— Наш закон и наши договоры предписывают нам мир, царица. Я не стану приказывать своим людям проливать кровь в чужой войне. Ты получишь лишь добровольцев — тех из молодых мужчин, кто сам пожелает пойти с тобой и испытать удачу. Не более того.

— Справедливо, — кивнула Александра. Ее вполне устраивал этот честный компромисс. Ей не нужны были в строю те, кого пригнали туда из-под палки.

На следующее утро, когда македонская армия строилась у городских ворот, готовясь к маршу на север, Иаддуй вышел проводить гостью.

— Немногие известные нам цари и завоеватели были добры к нашему народу, — сказал первосвященник на прощание. — Большинство приходило, чтобы рушить и грабить. Ты же проявила мудрость, пощадив наши сады и наши жизни. В знак нашей благодарности Совет Старейшин постановил: все девочки, которые родятся в Иудее в этом поколении, получат имя Александра.

Царица замерла, уже поставив ногу в стремя. Ее глаза расширились. Египтяне дарили ей золото и пустые титулы, греки строили статуи, которые можно было свалить в один день. Но это… Вписать свое имя в саму кровь и память целого народа, заставить тысячи матерей веками окликать своих дочерей ее именем.

Это была идеальная, абсолютная форма бессмертия. И это польстило ей так, как ни одна лесть до сих пор.

— Передай старейшинам, первосвященник, — мягко, с искренней теплотой ответила Александра, вскакивая в седло, — что я никогда не забуду этого дара. Пусть ваш Единый Бог хранит этот город.

Она пришпорила коня, и македонская военная машина, лязгая бронзой, двинулась на север, к побережью Средиземного моря. Туда, где на скалистом острове неприступной крепостью возвышался Тир.