Газа возвышалась над раскаленными песками подобно гигантскому желтому клыку. Город-крепость, стоящий на высоком искусственном холме, был последним замком на границе пустыни и плодородных земель Леванта. Его циклопические стены из выжженного солнцем кирпича и камня казались неприступными. Именно здесь сходились торговые пути, по которым текли аравийские благовония и восточные шелка. И именно здесь заперся толстый евнух Батис, возомнивший себя независимым царем.

Александра, сидя на коне в окружении своих генералов, смерила Газу холодным, оценивающим взглядом.

Она не стала сразу бросать фалангу на штурм. Царица решила сыграть в легитимность. Несколько македонских парламентеров с белыми жезлами отправились к воротам, неся с собой послание и тот самый тяжелый золотой перстень с печатью Великого Царя, который привез ей Митридат.

Послание было наглым до зубовного скрежета. Александра объявляла, что действует от имени Царя Царей как один из его самых верных сатрапов. Что ее долг — восстановить законный порядок в Империи, раздираемой смутой. А потому она требует от Батиса немедленно открыть ворота и передать свой гарнизон под ее верховное командование.

Разумеется, царица не рассчитывала, что персидский комендант рухнет на колени при виде печати. Это был блеф, игра на нервах. Она просто надеялась, что кто-то из богатых городских старейшин Газы, дрожащих за свои склады с миррой и ладаном, испугается царского гнева и откроет ворота изнутри.

Но ответ Батиса превзошел все ожидания.

Со стен Газы с глухим стуком ударили тяжелые катапульты. Но в сторону македонского лагеря полетели не камни и не горшки с горящей смолой. В туче пыли перед копытами царского жеребца прокатились три окровавленных круглых предмета. Отрубленные головы ее парламентеров.

К пробитой щеке одного из них грубым железным гвоздем был прибит кусок пергамента. Птолемей спешился, брезгливо оторвал записку и протянул ее Александре.

Царица развернула послание. Текст гласил: «Македонской обозной шлюхе. Забери свою фальшивку и убирайся обратно за море, пока я не посадил тебя на кол».

Разноцветные глаза Александры потемнели, превратившись в два куска обсидиана. Насмешливая улыбка исчезла с ее лица, уступив место маске из чистого, первобытного гнева. Такое не прощали. Это было оскорбление, которое можно было смыть только кровью, вырезанной под корень династией и разрушенным до основания городом.

— Диад! — рявкнула она, подзывая своего главного инженера. — Стройте башни. Выше их стен. Подводите тараны. Никаких переговоров. Я хочу, чтобы этот город перестал существовать.

Осада началась. Македонские инженеры принялись возводить осадные насыпи и сколачивать монструозные деревянные машины. С моря Газу плотно заблокировал флот Неарха, усиленный египетскими эскадрами. Ни одна лодка не могла проскользнуть в гавань. Александра была уверена, что это лишь вопрос времени. Газе не на что было надеяться. Батис сам запер себя в каменной мышеловке.

Однако она ошибалась.

На шестой день осады горизонт на севере почернел от парусов. Это были не персы. Это были тирийцы — гордые финикийские мореплаватели из неприступного островного города Тир, давние торговые союзники Газы. Они пришли, чтобы прорвать блокаду и спасти свои вложения.

Александра, Парменион и другие полководцы выехали на прибрежные дюны. Они стояли на белом песке, бессильно сжимая кулаки. Их непобедимая фаланга, их тяжелая конница были абсолютно бесполезны здесь, где все решали ветер, волны и мастерство рулевых.

Морское сражение развернулось прямо у них на глазах. Тирийские триеры, изящные и смертоносные, как акулы, врезались в строй кораблей Неарха. Раздался чудовищный треск ломающихся весел и пробитых бортов. Финикийцы применяли диэкплус — прорывались сквозь линию египетских и афинских кораблей, обламывая им весла, а затем разворачивались и били бронзовыми таранами в беззащитные борта.

Вода окрасилась в багровый цвет. В воздух полетели горшки с горящей серой и смолой. Корабли сцеплялись абордажными крюками, и на шатких, залитых кровью палубах начиналась отчаянная резня. Александра видела, как пылает одна из лучших афинских триер, как тонут в тяжелых доспехах моряки, не успевшие перепрыгнуть на вражеское судно.

Это был хаос из дыма, криков и брызг. Неарх, отчаянно ругаясь на критском диалекте, сумел перегруппировать свои силы и зажать финикийский авангард в клещи. Афиняне, лучшие моряки Эллады, дрались с отчаянием обреченных.

К вечеру тирийцы дрогнули. Потеряв флагман и дюжину кораблей, они развернули паруса и начали отходить на север, оставив за собой пылающие обломки. Блокада устояла. Но Неарх дорого заплатил за эту победу: македонский флот был сильно потрепан, многие корабли требовали ремонта, а мачты чернели от пожаров.

— Нам нужно торопиться, царица, — хмуро сказал Парменион, глядя на дымящееся море. — Финикийцы вернутся. И в следующий раз они приведут всю армаду Тира. Если они уничтожат наш флот, мы окажемся отрезаны от Египта и Эллады.

— Не вернутся, — процедила Александра, разворачивая коня в сторону Газы. — Завтра мы будем ужинать во дворце Батиса.

Ночью македонские саперы, неделями рывшие подкопы, подожгли деревянные подпорки под фундаментом южной стены. Утром раздался глухой, утробный гул, и колоссальный кусок каменной твердыни Газы с грохотом осел, подняв в небо столб рыжей пыли.

В пролом с неистовым ревом хлынула македонская пехота.

На этот раз Александра не торопилась лезть вперед. Узкие, извилистые улочки Газы, заваленные обломками и баррикадами, были не местом для тяжелой кавалерии. Гетайры здесь стали бы просто мишенями для летящих с крыш камней и дротиков. Царица осталась у пролома, хладнокровно наблюдая, как ветераны Клита и Пармениона методично, дом за домом, вырезают арабских наемников Батиса. Город захлебнулся в собственной крови.

Когда звуки битвы сменились воплями грабежа и плачем, Александра въехала в покоренную Газу.

Город был превращен в бойню. Улицы были скользкими от крови, в воздухе стоял удушливый запах гари. Царица проехала к цитадели, где македонские солдаты уже выносили сундуки с серебром и пряностями.

Батиса взяли живым, но ненадолго. Когда Александра подъехала к руинам дворца, огромный, некогда тучный евнух лежал в пыли. Из его груди торчало два македонских копья, а лицо превратилось в кровавое месиво. Он дрался до конца, не прося пощады.

К царице подбежал перемазанный сажей солдат-пельтаст. Он низко поклонился, вытирая окровавленные руки о подол туники, и протянул ей знакомый золотой цилиндр.

— Владычица, мы нашли это в его покоях. Твой гонец, видимо, успел отдать ему перстень перед смертью.

Александра взяла тяжелую печать Царя Царей. Она покрутила ее в пальцах, смахнув каплю чужой крови с золотого крыла Ахурамазды. Блеф не удался, а печать так и не стала магическим ключом от восточных ворот.

Царица равнодушно сунула перстень в свою седельную сумку. Пока что толку от него было немного — на востоке правили сталь и страх, а не красивые куски золота.

Она оглядела дымящиеся руины Газы и усталых, перепачканных кровью солдат, ждущих приказа.

— Три дня! — крикнула Александра, и глашатаи разнесли ее слова по улицам мертвого города. — Три дня на отдых, вино и грабеж! Лечите раны и чините оружие. А потом поход продолжится. Мы идем на север! К Финикии. Тир должен ответить за свои корабли.