Александра задержалась в Афинах, хотя изначально планировала лишь бросить город к своим ногам и вернуться в Македонию. Но власть победительницы оказалась дурманяще сладкой. Она приказала установить временный трон из кедра, отбитого золотом, прямо на Акрополе, в тени колонн, и теперь ежедневно принимала бесконечную вереницу послов.

Внезапно выяснилось, что весь мир отчаянно хочет с ней дружить.

Как она и предсказывала в разговоре с Аристотелем, первыми на поклон прибежали делегации от островных полисов и бывших данников Второго Афинского морского союза. Послы с Хиоса, Лесбоса, Наксоса и Эвбеи наперебой славили юную македонскую богиню войны, избавившую их от афинской тирании и непомерных налогов. Они везли дары, клялись в вечной верности и готовы были целовать пыль на ее сандалиях. Александра принимала их подношения с благосклонной, холодной улыбкой.

Затем на Акрополь тяжело поднялся посол от Фив — угрюмый, покрытый шрамами аристократ по имени Исмений. Фиванцы, чьи земли лежали совсем рядом, с ужасом ждали, что македонская армия свернет к ним.

— Я слушаю тебя, фиванец, — Александра лениво подперла щеку кулаком. — Знаешь, вы с афинянами все никак договориться не можете, кто из вас погубил моего отца. То вы рассылаете гонцов по всей Элладе, гордясь, что это ваше копье достало Филиппа при Херонее, то теперь упорно отказываетесь от этой чести и указываете на Демосфена. Я вот всерьез подумывала по дороге домой заглянуть в вашу Кадмею и задать этот вопрос лично…

Исмений побледнел, но выдержал ее тяжелый, разноцветный взгляд.

— Фивы просят мира, царица. Мы готовы на твои условия.

— Мои условия просты, — отрезала Александра. — Выдать всех зачинщиков войны, перебежчиков и выплатить контрибуцию — это само собой. Но есть еще один древний закон, фиванец. Кровь за кровь. Жизнь за жизнь. И понимать его можно по-разному. Можно вырезать половину вашего полиса… а можно сделать иначе.

Она подалась вперед, и ее голос зазвенел сталью:

— Ваши воины заменят место моих павших в строю. Ваш знаменитый Священный отряд, вернее то, что от него осталось, и что вы успели набрать заново, отныне будет сражаться за меня. Они станут моим авангардом.

Исмений сглотнул, понимая, что царица забирает у Фив их лучшие клинки, делая город беззащитным. Но альтернативой был пепел.

— Фивы согласны, владычица, — глухо ответил он и склонил голову.

Следующим перед ее троном предстал человек, чье появление вызвало в зале шепоток. Это был Эвдамид, брат спартанского царя. На нем был лишь простой красный плащ, а его лицо казалось высеченным из спартанского камня.

— Приветствую, лакедемонянин, — ехидно протянула Александра, откинувшись на спинку трона. — Помнится, я читала у Фукидида или, может, у того же сказочника Геродота, что гордые спартанцы не торопятся посылать своих послов. Что они сидят за горами и ждут, когда другие придут к ним на поклон. Неужели мир перевернулся?

Спартанец даже не моргнул.

— Геродот — сказочник, царица. Да и остальные не лучше. Историки любят красивые слова, а Спарта предпочитает смотреть правде в глаза. Так или иначе, я пришел не умолять, а посмотреть. Я хотел своими глазами увидеть новую инкарнацию царицы Горго. Или, возможно, Киниски, что брала венки на Олимпиаде.

Александра рассмеялась — искренне и звонко.

— Это очень милый и одновременно донельзя неуклюжий спартанский комплимент, Эвдамид. Зачтено. Что еще ты хочешь знать?

— Твои дальнейшие намерения, — прямо, без предисловий спросил спартанец.

— Скажу честно, — царица задумчиво покрутила перстень на пальце. — После того, как я раздавила Афины, я испытывала очень острый соблазн двинуться на Пелопоннес. Разбить спартанскую фалангу, просто чтобы доказать всему миру, что я — абсолютно лучшая.

Она выдержала паузу, наслаждаясь тем, как напряглись мускулы на шее спартанского посла.

— Но с другой стороны, — она пожала плечами. — Я и так знаю, что я лучшая. Зачем мне тратить время и солдатские жизни, чтобы доказывать очевидное? Если спартанцы будут тихо сидеть в своих границах и не мутить воду, мы с вами отлично поладим.

Эвдамид медленно кивнул, принимая этот циничный пакт о ненападении.

— Как насчет слухов о твоем походе на восток, за море? — поинтересовался он.

— Все может быть, — небрежно отмахнулась Александра. — И если это случится, возможно, найдутся спартанские добровольцы, которым надоест сидеть в Лаконии и которые захотят присоединиться к настоящей войне. Двери моего шатра открыты.

Кстати, о добровольцах.

В тот же день дядюшка Александр Эпирский, получив свою щедрую долю из афинской контрибуции, начал спешно собирать шатры. Эпирский царь заторопился домой с такой скоростью, словно за ним гнались фурии. На самом деле он боялся остаться совсем без армии — аура непобедимости, исходившая от Александры, действовала на людей как приворотное зелье. Сотни молодых эпирских воинов, вкусивших крови и македонского золота, наотрез отказывались возвращаться в горы и клялись в верности его потрясающей племяннице.

Александра вышла проводить дядю во двор Акрополя. Она ласково поцеловала его в колючую щеку, поблагодарила за неоценимую помощь и передала горячие приветы эпирской родне.

— И да, дядюшка, — добавила она, мило улыбаясь, но ее разноцветные глаза превратились в два куска льда. — Напоминаю: Орестида и пограничные провинции Македонии — это мои земли. Даже не думай к ним прикасаться, пока меня нет.

Царь Эпира аж вздрогнул, вспомнив судьбу фракийца в Ущелье Волка.

— И не собираюсь, милая племянница. Да хранят тебя боги! — он поспешно вскочил на коня и дал шпоры.

Кинана же, напротив, никуда уезжать не собиралась. Иллирийская полукровка с удовольствием бродила по афинским храмам, примеряя тяжелые трофейные украшения.

— Мне интересно, куда заведет весь этот кровавый балаган, сестренка, — заявила она, поигрывая топором. — Я остаюсь с тобой.

К вечеру в македонский лагерь за стенами начали прибывать новые союзники. Это были соратники Филиппа и дети его генералов, которые до сих пор скрывались от репрессий Аттала в дальних поместьях или просто выжидали, чья возьмет. Теперь, когда победитель был очевиден, они слетались как пчелы на мед.

Прибыл мрачный, надежный Клит Черный. Прискакал блестящий тактик Кратер. Появился и Гефестион, тот самый холодный красавец, который когда-то отверг ее чары. Царица приняла всех благосклонно, без упреков. Ей нужны были командиры, а их временная трусость перед Атталом лишь делала их более покорными сейчас.

Тогда же прибыли гонцы с севера. Антипатр прислал из Пеллы короткое, сухое письмо по-военному: «Государство благополучно. Мятежи подавлены, границы восстановлены. Ждем твоих приказов». Александра усмехнулась, удовлетворенно кивнула и велела отправить надежному регенту несколько телег с афинским серебром и лучшим вином.

Следом передали запечатанный воском свиток от Олимпиады. Почерк матери был ровным, но в словах сквозила скрытая, жгучая эмоция:

«Я всегда в тебя верила, моя волчица. Но признаю: иногда я тебя недооценивала. Ты превзошла мои уроки. Прочти это и немедленно сожги письмо, потому что вслух я этого никогда не повторю, а если кто спросит — буду все отрицать. Ты — истинное возмездие Эпира.»

Царица улыбнулась и бросила пергамент в жаровню, глядя, как корчатся в огне буквы.

Последним к ней в шатер доставили Карана. Несостоявшегося царя Македонии привели в тяжелых цепях, грязного, трясущегося и совершенно жалкого. Каран рухнул на колени, даже не пытаясь молить о пощаде — у него просто не осталось на это сил после нескольких ночей, проведенных в ужасе перед неизбежной казнью.

Александра подошла к нему, посмотрела на него сверху вниз, словно на побитую, больную собаку. В ней не было ни ненависти, ни желания мстить этому ничтожеству. Она покачала головой, подошла ближе и отвесила ему звонкий, почти материнский подзатыльник.

— Дурак ты, Каран, — вздохнула она. — Отправьте его в Пеллу, под надежной охраной. Пусть Антипатр передаст его с рук на руки моей матери. Уж она за ним присмотрит.

В глазах Карана плеснулся такой неподдельный ужас перед встречей с Олимпиадой, что смерть от меча показалась бы ему милосердием. Но стража уже тащила его прочь.

Разобравшись с делами, Александра потянулась, чувствуя, как ноют мышцы от долгого сидения на троне. Она велела служанкам принести простую, ничем не примечательную шерстяную тунику и темный плащ. Переодевшись так, чтобы сойти за дочь обычного зажиточного купца, она спрятала под одеждой верный кинжал.

— Возьмите мечи, но спрячьте их под плащами. Никаких доспехов и царских гербов, — бросила она Птолемею и еще троим крепким телохранителям. — Идем гулять. Я хочу посмотреть на этот великий город изнутри, пока мы его не покинули.

Она накинула капюшон, скрывая свои приметные разноцветные глаза, и шагнула в спускающиеся на Афины сумерки.