Оливковая роща Академии, заложенная еще Платоном, тонула в густых синих сумерках. Александра, скрыв лицо под глубоким капюшоном неприметного плаща, бесшумно ступала по усыпанным гравием дорожкам. За ней, стараясь не звенеть оружием, следовали трое верных телохранителей.

Возле одного из мраморных портиков горели факелы. Там собралась толпа философов и их юных учеников. Они отчаянно жестикулировали, пытаясь облечь свой позор в красивые словесные формы. Один из почтенных старцев, потрясая свитком, вещал о том, что поражение Афин — это кара богов за падение нравственности, а македонская фаланга — лишь слепое орудие рока, лишенное истинного «логоса».

Александра фыркнула так громко, что несколько учеников обернулись. Она вышла из тени на свет факелов и откинула капюшон. Разноцветные глаза хищно блеснули.

— Вы все еще пытаетесь победить македонскую сариссу с помощью силлогизмов? — ехидно поинтересовалась царица.

Старец поперхнулся, узнав в ночной гостье ту самую Владычицу Пепла.

— Мы… мы ищем первопричину нашего падения, о царица, — пробормотал один из философов посмелее. — Ибо грубая сила не может торжествовать над разумом без скрытого умысла природы.

— Первопричина вашего падения в том, что вы слишком много чешете языками, пока другие точат мечи, — Александра скрестила руки на груди. — Как учил моего брата многомудрый Аристотель: у всякой вещи есть форма и материя. Так вот, активная македонская «форма» просто пробила насквозь вашу пассивную афинскую «материю». Все строго по науке, господа мыслители!

Оставив философов переваривать это издевательство над их же учениями, Александра зашагала прочь, тихо смеясь.

Она свернула на узкую улочку, ведущую к Керамику, и вдруг резко остановилась. В свете масляного фонаря у входа в богатый дом стоял Птолемей. Командир ее гетайров был не один. Он смущенно переминался с ноги на ногу, словно мальчишка, а рядом с ним стояла женщина. И какая женщина!

Высокая, с копной тяжелых рыжих волос, стянутых золотой сеткой, в полупрозрачном хитоне, не скрывающем идеальных изгибов. От нее исходила аура уверенной, дорогой порочности.

Птолемей, заметив царицу, густо покраснел и вытянулся по стойке смирно, едва не отдавая воинское приветствие. Александра почувствовала легкий, почти незаметный укол ревности. Это была ревность не женщины к мужчине, а ревность собственницы. Птолемей был ее верным псом. Но, глядя на его почтительный, полный трепета взгляд, она вспомнила: он больше не смотрит на нее как на подругу юности, с которой можно тискаться в камышах. Для него она стала полубогиней. Золотым идолом. А идолов не тащат в постель — им приносят жертвы. И это было к лучшему.

— Вольно, Птолемей, — мягко сказала Александра, подходя ближе. — Не представишь мне свою спутницу?

Рыжеволосая красавица не стала ждать, пока кавалерист подберет слова. Она грациозно поклонилась, ничуть не робея.

— Мое имя Таис, госпожа.

Знаменитая афинская гетера. Женщина, из-за которой разорялись полководцы и вешались архонты.

— Таис, — Александра с интересом оглядела ее. — Скажи мне честно. Ты не в обиде на меня за то, что я едва не превратила твой прекрасный город в пепелище, а твоих щедрых покровителей пустила по миру?

Таис мелодично рассмеялась. В ее смехе не было страха, только житейская мудрость.

— О, царица, ты ведь его не сожгла. А что касается поражения… Я с детства помню, как Афины хоронили своих воинов после глупых стычек со спартанцами или фиванцами. Мужчины всегда находят повод убить друг друга. Но теперь наш город разгромил кто-то поистине достойный. Возможно, это даже пойдет Афинам на пользу. Вытряхнет пыль из старых ковров.

Александра искренне улыбнулась. Эта прагматичная, умная шлюха нравилась ей куда больше, чем все философы Академии вместе взятые.

— У тебя острый ум, Таис. Заходи как-нибудь ко мне в шатер. Поговорим о судьбах Эллады… без мужчин.

Таис с улыбкой склонила голову, а Птолемей покраснел еще гуще.

На следующий день, продолжая осматривать город, Александра наткнулась на местную достопримечательность. Возле рыночной площади, в тени портика, лежал огромный глиняный пифос, из которого торчали грязные, волосатые ноги. Диоген Синопский недавно перебрался из Коринфа в Афины, но привычек не изменил.

Царица остановилась напротив бочки. Окружающая ее стража напряглась.

— Говорят, ты ищешь человека днем с огнем, старик? — насмешливо спросила Александра. — Не хочешь взглянуть на того, кто поставил на колени всю Элладу?

Диоген медленно высунулся из пифоса. Он был покрыт грязью, борода свалялась, но глаза смотрели ясно и предельно дерзко.

— Я искал человека, а вижу лишь окровавленную девку, которая играет в солдатики, — прохрипел философ, почесывая впалую грудь. — Отойди. Ты загораживаешь мне солнце.

Один из телохранителей с рычанием выхватил меч, готовясь снести старику голову за такое оскорбление, но Александра подняла руку, останавливая его.

Диоген криво усмехнулся.

— Что, не нравится? Раз уж ты взялась за дела, несвойственные твоему полу — за войну, резню и политику, — то изволь привыкать к тому, что с тобой будут говорить как с мужчиной. Без лести. Так что терпи, баба!

Александра не вспылила. Ее губы дрогнули в презрительной, ледяной ухмылке.

— Я терпела боль от македонских мечей, старик. А твой язык жалит не больнее блохи в собачьей шерсти. Сиди в своей бочке и грей кости. Если боги решат, что мне нужен совет сумасшедшего бродяги, я пришлю за тобой.

Она круто развернулась и пошла прочь с высоко поднятой головой, оставив философа жмуриться на вернувшееся солнце.

В последующие дни рутина власти снова попыталась захватить ее. Александра принимала послов, изучала карты Малой Азии, которые ей тайно доставлял Неарх, и строила планы, которыми пока ни с кем не делилась.

Но однажды утром начальник стражи доложил о прибытии весьма необычного посольства.

Когда гость вошел в шатер, Александра удивленно подняла бровь. Это был Митридат — тот самый утонченный перс, сын фригийского сатрапа, который так настойчиво флиртовал с ней на пиру у Антиоха на Лесбосе. Сейчас на нем не было легкомысленных шелков: он носил строгий персидский наряд посланника.

— Здравствуй, Мантикора, — с легким поклоном и знакомой бархатной улыбкой произнес Митридат. — Я привез тебе весточку из-за моря.

Он протянул ей тяжелый тубус из слоновой кости. Внутри лежал пергамент и массивный золотой предмет. Александра развернула послание. Оно было украшено царскими печатями.

По мере того, как она читала, ее разноцветные глаза расширялись от смеси шока и безудержного веселья. Великий Царь Персии (чье священное имя не произносилось всуе) писал ей! И он в точности подтверждал те самые древние мифы, о которых она поведала афинянам!

Царь Царей Ирана и не Ирана поздравлял ее с блестящей победой над «мятежными греками». Он называл ее «своей возлюбленной дочерью», официально подтверждал ее статус Сатрапа Македонии и повелевал мудро управлять Элладой от его высочайшего имени, как это делали ее славные предки. В качестве символа власти к письму прилагалась тяжелая золотая цилиндрическая печать с изображением крылатого Ахурамазды.

Александра откинула голову и расхохоталась. Это было просто немыслимо. Персидский владыка, запертый в своем золотом дворце в Сузах, до сих пор жил в прошлом веке, свято веря, что Македония — все еще покорная провинция его безграничной империи.

— Передай Великому Царю мою самую горячую благодарность, — ехидно сказала Александра, взвешивая золотую печать на ладони. — Скажи ему, что его «дочь» будет править Элладой так усердно, что отблески моей заботы скоро будут видны даже из окон его дворца в Персеполе.

Митридат хитро прищурился. Он прекрасно понимал иронию царицы.

— Я передам твои слова в точности, Владычица Пепла. Но будь готова. В империи скоро грядут большие перемены. Старые львы дряхлеют, а молодые драконы пробуждаются. Надеюсь, мы еще встретимся… при более интересных обстоятельствах.

Оставив это загадочное предупреждение висеть в воздухе, перс поклонился и вышел.

Солнце скрылось за горизонтом, окрасив небо над Афинами в цвет спелого граната. Александра, уставшая от политики и тайных смыслов, собиралась приказать подать ужин, когда у входа в шатер возникла какая-то суета. Послышалась ругань стражи и звонкий, до боли знакомый женский голос.

Александра выскочила наружу и замерла.

Перед ней, в пыльном, изорванном плаще, тяжело дыша, стояла Каллисто. Островная аристократка была растрепана, на ее скуле красовался свежий синяк, но глаза горели триумфом.

— Я же обещала, что не выйду замуж за этого старого борова, — выдохнула Каллисто, бросаясь к ней. — Я угнала лодку у рыбаков. Я плыла за тобой через все Эгейское море!

Александра не стала ничего отвечать. Она просто шагнула вперед, сгребла девушку в объятия, впиваясь в ее губы с такой свирепой жаждой, словно пыталась выпить всю ее душу.

— Пошли все вон! — рыкнула царица на остолбеневшую стражу. — Никого не впускать! Даже если Афины снова восстанут, или небо рухнет на землю!

Она втащила Каллисто в шатер, пинком задернув тяжелый полог. Все планы, карты, философские споры и письма Царя Царей полетели на пол, сметенные порывом неудержимой, звериной страсти. Македонская волчица, покорившая мир мужчин, наконец-то получила свою самую желанную добычу. И до самого рассвета в шатре царицы не было места ни для кого, кроме них двоих.