Горы Пинда встретили Александру ледяным ветром и запахом древней, первобытной хвои. Эпир разительно отличался от Македонии. Если Пелла при Филиппе пыталась натянуть на себя блестящую маску греческой цивилизованности, то здесь, на западе, земля была суровой, темной и дикой. Черные ущелья, ревущие водопады и нависающие скалы казались зубами гигантского чудовища, готового сомкнуться над любым чужаком.

На горном перевале путь ей преградили дозорные из племени молоссов. Это были угрюмые, бородатые горцы в плащах из волчьих шкур и потертых бронзовых панцирях, опирающиеся на длинные копья. Их вожак, сверкнув гнилыми зубами, грубо велел ей спешиться.

Александра сбросила капюшон.

- Я - Александра, дочь Олимпиады Эпирской и Филиппа Македонского, - ее голос прозвучал как удар хлыста, заставив молосса вздрогнуть. - Если ты немедленно не доставишь меня к моему дяде, царю Александру, твои кишки станут ожерельем для местных ворон.

Ее разноцветные глаза, не знающие страха, подействовали лучше любого пароля. Стража почтительно склонила головы.

Дорога к столице Эпира, Пассарону, петляла среди мрачных дубрав, где все еще приносили кровавые жертвы древним хтоническим богам. Сам город представлял собой не средоточие мраморных дворцов, а циклопическую крепость из грубо обтесанного камня, пропахшую дымом костров, конским навозом и сырым мясом.

Когда Александра въехала во внутренний двор царской резиденции, на ступенях ее уже ждала мать.

Олимпиада, облаченная в глухое черное платье, казалась жрицей смерти. Но едва принцесса спрыгнула с коня, лицо царицы дрогнуло. Она стремительно спустилась по ступеням и, к невероятному удивлению Александры, крепко, по-настоящему прижала дочь к груди. От матери пахло теми же душными травами и змеиным мускусом, но в этом жесте скользнула искренняя, животная привязанность волчицы к своему уцелевшему волчонку.

- Ты жива, - прошептала Олимпиада ей на ухо, и в этом шепоте лязгнула сталь. - Все будет в порядке, дитя мое. Теперь мы похороним их всех. Никто не избежит яда.

Вечером в гулком, освещенном смоляными факелами зале состоялся пир. Брат Олимпиады, царь Эпира Александр Молосский, был мужчиной красивым, тщеславным и хитрым. Поднимая тяжелый рог с вином, он разливался соловьем, обещая племяннице горы золота, верность своих кланов и непобедимую армию.

- Эпир не бросит кровь от крови своей! - вещал дядя, блестя масляными глазами. - Мы вырвем трон из рук этого Аттала! А чтобы укрепить твое положение и дать твоей будущей армии законного предводителя, я уже подобрал тебе достойного жениха из рода Эакидов!

Александра, сидящая по правую руку от матери, лишь медленно, выразительно закатила глаза, так чтобы это видела только Олимпиада. Комментировать она пока ничего не стала, предпочтя впиться зубами в жареное баранье ребро.

Знакомство с "достойным женихом" состоялось через день на внутреннем дворе. Арибба, молодой аристократ, был действительно хорош собой: широкие плечи, тугие мышцы воина, тяжелый подбородок. Но его взгляд, маслянисто скользящий по груди и бедрам принцессы, выдавал в нем самодовольного, похотливого самца, привыкшего брать то, что дают.

Александра оперлась спиной о деревянную колонну и завязала непринужденный разговор. Она почти флиртовала, позволяя ему подойти ближе, вплетая в свои ответы острые колкости, которые Арибба по скудоумию принимал за девичье кокетство.

- Дикая лошадка, значит, - плотоядно усмехнулся эпирот, нависая над ней и кладя тяжелую ладонь на каменную стену у ее головы. Его дыхание отдавало кислым вином. - Ничего. Я слышал, македонские кобылицы любят, когда их объезжают жесткой рукой. К брачной ночи ты будешь есть с моей ладони...

Ответом ему было неуловимое, смазанное от скорости движение.

Колено Александры с невероятной силой и медицинской точностью впечаталось прямо в пах жениха. Раздался тошнотворный, глухой звук. Глаза Ариббы вылезли из орбит. Лицо мгновенно приобрело цвет пепла, и он, не издав ни звука, кульем рухнул на каменные плиты, скрючившись в позе эмбриона и пуская пену изо рта.

Александра брезгливо отряхнула подол туники, перешагнула через хрипящего аристократа и небрежно бросила стоящему неподалеку и потерявшему дар речи дяде:

- Боюсь, дядюшка, свадьбу придется немного отложить. Жених, кажется, заболел. А пока он поправляется... где моя армия?

Огорошенный царь Эпира только хватал ртом воздух, бормоча, что сбор кланов займет время. Александра гордо развернулась и зашагала во дворец, краем глаза поймав одобрительный, почти восхищенный взгляд Олимпиады, наблюдавшей за сценой с галереи.

Через несколько дней в Пассарон словно ударила молния. В крепость без приглашения и свиты, сопровождаемая лишь десятком свирепых наездников, въехала Кинана - старшая единокровная сестра Александры, дочь Филиппа от иллирийской воительницы Аудаты.

Она гостила у своей дикой родни, когда узнала о перевороте, и решила завернуть в Эпир. Александра почти не помнила сестру, которая была старше нее и предпочитала охоту придворным интригам. Олимпиада же встретила падчерицу с откровенной ненавистью, едва скрывая брезгливость к "иллирийской полукровке".

На семейном совете Кинана не стала ходить вокруг да около.

- Отец собирался выдать меня за Аминту, - будничным тоном сообщила она, снимая тяжелый кожаный панцирь и обнажая мощные, покрытые застарелыми шрамами руки. - Но, как говорят перебежчики, Аттал уже приказал зарезать Аминту в его собственной постели. Мой статус вдовы-девственницы меня немного утомляет. И я пока не решила, кому именно проломлю за это череп.

- Уж не на трон ли своего отца ты собираешься претендовать, иллирийка? - ядовито, с плохо скрываемой угрозой спросила Олимпиада.

Кинана добродушно рассмеялась, наливая себе неразбавленного вина. На удивление, в этой крупной женщине странным образом сочеталась смертоносная физическая сила и какая-то уютная, почти домашняя мягкость. У нее было круглое, приятное лицо и материнская улыбка.

- Идея заманчивая, царица, - ответила Кинана, вытирая губы. - Но в горах Иллирии мне нравится больше, чем в вашей душной Пелле. Да и моя родня сейчас занята - трибаллы снова лезут на северные границы, им не до похода на юг. Но... - она повернула голову и посмотрела на Александру очень цепким, оценивающим взглядом. - Я бы предпочла видеть на юге дружественного соседа. Такого, который не ударит мне в спину.

В последующие дни, к крайнему раздражению Олимпиады, сестры сблизились. Александра с удивлением обнаружила в Кинане родственную душу. Та могла утром собственноручно печь хлеб и напевать колыбельные, а днем с пугающей жестокостью выбивать дух из дворцовой стражи на тренировочном дворе.

Кинана быстро поняла, что Александре отчаянно не хватает техники. Она взялась за обучение сестры.

- У тебя много злости, мелкая, но ты бьешь как крестьянка, защищающая свой огород! - смеялась Кинана, легко парируя яростные выпады Александры деревянным ксифосом. - Используй вес противника! Шаг в сторону, подсечка, и режь под колено!

Тяжело дыша, Александра упала на песок, утирая пот.

- Я вообще-то убила двух спартанских наемников на пути сюда! - обиженно буркнула она, желая похвастаться. - Хладнокровно, кинжалом!

Кинана остановилась, посмотрела на нее, а затем разразилась громким, искренним хохотом, от которого с крыш взлетели голуби.

- Двух? О, боги! Сестренка, да я давно потеряла счет своим трупам. Если в царстве Аида дают земли за убитых врагов, у меня там уже личная, мать ее, провинция с видом на Стикс!

Александра надула губы, ее разноцветные глаза сузились.

- Я тебя превзойду, - мрачно пообещала она. - У меня будет целая империя из трупов.

Идиллия закончилась, когда в тренировочный двор тяжелым шагом спустился царь Александр. Лицо дяди было мрачнее грозовой тучи.

- Мои разведчики вернулись, - глухо сказал он, обращаясь к Олимпиаде, вышедшей на балкон, и к обеим принцессам. - Перевалы освободились от снега раньше обычного. Аттал не стал ждать. Он собрал фалангу и верные ему отряды кавалерии. Они идут сюда. Хотят нанести упреждающий удар и раздавить нас до того, как мы соберем все племена.

Воцарилась тяжелая тишина.

Александра медленно поднялась с песка, отбрасывая тренировочный меч. На ее губах заиграла ледяная, циничная улыбка Филиппа.

- А знаешь, дядюшка... это даже к лучшему, - ее голос зазвенел в морозном горном воздухе. - Твои гордые эпироты не хотели проливать кровь за амбиции иноземной принцессы и планы моей матери. Но теперь Аттал идет жечь их дома. Они больше не наемники в чужой игре. Они будут защищать свою родину. А значит, они будут драться как загнанные в угол демоны.

Царь Эпира моргнул, переваривая эту циничную, но абсолютно точную политическую мысль. Затем он поднял голову и с кривой усмешкой посмотрел на Олимпиаду:

- Твое воспитание, сестра. Ты вырастила чудовище.

Олимпиада, опираясь бледными руками на парапет балкона, смотрела на свою дочь сверху вниз. В ее глазах смешались удивление и мрачный триумф.

- Нет, брат, - тихо ответила царица. - Я учила ее прятать яд. Но командовать бурей - до этого она додумалась сама.