— Павел Сергеевич, к слову, о вашей тётушкиной травке… — осторожно произнес Иван Павлович. — Вы не могли бы мне показать это лекарство?

Праскухин насторожился, глаза сузились:

— Зачем?

— Понимаете, — доктор доверительно понизил голос, — у нас на пароходе, среди пассажиров третьего класса, есть один пожилой человек. У него тоже астма, и довольно тяжёлая. Спрашивал меня, чем можно облегчить приступы, а у меня, кроме адреналина, ничего нет. А адреналин — это на крайний случай, знаете ли, не на каждый день.

— И что? — Праскухин не понимал, к чему клонит доктор.

— А то, что, если ваша травка действительно помогает, я бы взял у вас немного — для этого пассажира. На всякий, как говорится, пожарный случай. А потом покажем в аптеке в Нижнем, пусть сделают похожую. Травница ваша далеко, а человеку страдать. Не по-товарищески как-то.

Праскухин колебался. Видно было — не хочется ему ни с кем делиться, ни показывать свои запасы. Но доктор смотрел открыто, доброжелательно, исключительно с заботой о больном.

— Ну, не знаю, — протянул адъютант.

— Пожалуйста, Павел Сергеевич, — мягко настоял Иван Павлович. — Я же не прошу у вас весь пузырёк. Небольшую горсточку, чтобы понять состав. Вы же военный человек, должны понимать — товарищеская взаимовыручка. Считай, если то случиться, вы жизнь человеку спасете.

— Ладно, — буркнул Праскухин. — Пойдёмте.

Капитан и доктор вышли следом за адъютантом в коридор. Праскухин шёл впереди, не оглядываясь.

Буров наклонился к самому уху Ивана Павловича и прошептал так тихо, что тот едва разобрал:

— Неужели он и есть? Тот самый? Отравитель?

— Посмотрим, — так же тихо ответил доктор. — Думал, не согласиться показать. А он… странно конечно, что он вот так признался, что у него вообще есть такое… Ну посмотрим. Будьте начеку.

— Уже, — шепнул капитан, незаметно показав пистолет в своем кармане.

Они замолчали. Шаги гулко отдавались в коридоре.

* * *

Каюта Праскухина оказалась на верхней палубе, ближе к носу — для военных отвели лучшее, что было на «Амазонке». Адъютант отпер дверь своим ключом, пропустил доктора и капитана внутрь.

Каюта была небольшой, но аккуратной. Койка застелена по-военному — простыня натянута, одеяло сложено уголком. На столе — книга, папиросы, спички. На вешалке — шинель и фуражка. Идеальный порядок.

Праскухин не стал ничего предлагать, не пригласил садиться. Сразу прошёл к койке, нагнулся и выдвинул из-под неё небольшой деревянный чемодан, обтянутый потрёпанной кожей. Щёлкнул замками, поднял крышку.

В чемодане лежало небогатое военное имущество: смена белья, носки, бритвенный прибор, мыло, несколько писем в конвертах, кошелёк. Адъютант принялся перебирать вещи — спокойно, без спешки.

— Сейчас, — пробормотал он. — Здесь где-то был… Тетка у меня, конечно, умеет в это дело. Однажды Чарского вылечила. Вы что, Чарского не знаете? Ну певец такой, известный. Про ямщика поет еще. Он проездом был в нашем городе. У него горло заболело, что даже петь невозможно было — квасу холодного перепил. Его сразу к моей тетке. Она пару капель того, пару капель сего — и вылечила! Он ей два пригласительных за это дал. Я с теткой ходил. Так пел — люстра дрожала! Так, сейчас найду пузырек этот…

Он вынул бельё, переложил письма, заглянул под бритву. Нахмурился.

— Тут же был… сейчас… закатился наверное…

Нахмурился еще сильней.

— Погодите…

Перерыл всё заново. Теперь уже быстрее, нервнее.

— Не может быть…

Праскухин встал на колени, вытащил чемодан полностью, вытряхнул содержимое на койку. Потряс пустой чемодан, заглянул под кровать, пошарил рукой.

Иван Павлович и Буров молчали.

— Нет, — сказал адъютант. Голос его сел. — Нет пузырька.

— Куда же он мог деться? — как можно спокойнее поинтересовался доктор.

— Не знаю! — Праскухин резко выпрямился, ударился головой о верхнюю полку, но, кажется, даже не заметил боли. — Был здесь! Точно был! Я перед отъездом сам клал. Вот сюда, в угол, между рубашками.

— Может, вы его переложили? — предположил Буров. — Или в другом месте оставили?

— Не перекладывал! — адъютант заметался по каюте, заглянул в тумбочку, под подушку, на полку над койкой. — Других мест у меня нет! Всё здесь!

Бледный, вспотевший, он остановился посреди каюты, тяжело дыша.

— Украли, — прохрипел он. — Украли пузырёк.

— Кто мог украсть? — мягко спросил Иван Павлович.

— Откуда я знаю⁈ — рявкнул Праскухин, почти выкрикнул. В голосе его слышалась растерянность, смешанная со страхом. — Я каюту никогда не запираю, когда на палубу выхожу. Мало ли кто зайти мог…

— Не запирали⁈ — удивился капитан.

— Ну да! — адъютант безнадёжно махнул рукой. — То есть… обычно запираю. Но иногда, на минуту, если в уборную… ну, мог и оставить открытой. Не думал я, что здесь шастают всякие!

Он опустился на койку.

— Как же я теперь, без лекарства то?

Буров переглянулся с доктором. Тот едва заметно покачал головой — мол, не сейчас.

— Не переживайте, что-нибудь придумаем, — ответил Иван Павлович. — Думаю, в аптечке сможем найти эфедрин. Без лекарств вы не останетесь.

— Что ж, Павел Сергеевич, — сказал капитан, — дело неприятное. Заявление писать будете?

— Какое заявление? — адъютант поднял голову. Глаза его лихорадочно блестели.

— О пропаже. Чтобы я знал и мог найти.

Праскухин помолчал, потом вдруг встал, оправил гимнастерку.

— Нет, — немного подумав, сказал он. — Никакого заявления. Пузырёк с травяной настойкой — невелика ценность, чтобы я заявления еще какие-то писал. Меня же мои товарищи засмеют. Ничего, как-нибудь перебьюсь.

— Но вы же говорили… — заметил Иван Павлович.

— Перебьюсь. До Нижнего недолго.

Праскухин подошёл к двери, открыл её, давая понять, что разговор окончен.

— Простите, товарищ доктор, что не смог вам помочь. С пассажиром вашим… что ж, пусть лечится тем, что есть.

Иван Павлович кивнул. Буров вышел первым, доктор — следом.

Они отошли подальше от каюты Праскухина, завернули за угол, где никого не было. Капитан остановился, привалившись плечом к переборке, и достал кисет с махоркой. Пальцы его слегка подрагивали — то ли от холода, то ли от напряжения.

— Ну, Иван Павлович, — сказал он, не глядя на доктора, сворачивая самокрутку. — Что скажете?

— Скажу, что тут что-то не так, — ответил Иван Павлович, понизив голос. — Слишком всё… топорно, что ли. Или наоборот — слишком хитро. Не пойму.

Буров чиркнул спичкой, раскурил, выпустил клуб дыма в низкий потолок коридора.

— Толкуй, — кивнул он.

— Смотрите, — Иван Павлович загнул палец. — У адъютанта есть белладонна. То самое растение, которым отравили Симмонса. Это раз. Два — у него есть мотив: проигрыш, оскорблённое самолюбие, горячая голова.

— И три, — добавил капитан, — вечером он выходил курить в тамбур. Примерно в то время, когда американец пошёл спать.

— И при всём при этом, — доктор сжал ручку саквояжа, — этот самый адъютант сам, без нашего нажима, говорит нам, что у него есть настойка красавки. По собственной воле. Не прячет, не отнекивается. А потом — что самое удивительное — соглашается еще и показать пузырёк. Приводит нас в свою каюту. Открывает чемодан у нас на глазах. И делает вид, что удивлён пропаже.

— Не делает вид, — покачал головой Буров. — Он и вправду удивился. Я таких лиц видал на своём веку — когда человек находит пустое место там, где точно что-то лежало. Это настоящая растерянность.

— Вот именно, Степан Лукич, — Иван Павлович оживился. — А зачем убийце, если это он, притворяться, что пузырёк пропал? Зачем ему вообще было соглашаться на этот разговор? Мог ведь сказать — нет, не покажу, у меня секретная настойка, семейный рецепт, не для чужих глаз. И всё. Мы бы ничего не доказали.

— Согласен, странно, — выдохнул клубы дыма капитан.

— А он повёл нас смотреть. Искренне повёл. И искренне удивился, когда не нашёл.

Буров докурил, затушил окурок о каблук, сунул в карман — не бросать же на палубу.

— Выходит, — сказал он задумчиво, — адъютант не убивал?

— Выходит, — кивнул Иван Павлович. — Но отрава была у него. А убил кто-то другой. Тот, кто знал, что у Праскухина есть белладонна.

— И этот другой, — капитан погладил седую бороду, — украл пузырёк до того, как мы пришли. Или до того, как Праскухин хватился.

— Или даже до убийства, — заметил доктор. — Украл заранее, готовясь. А потом подсыпал яд американцу.

— И теперь пузырька нет. Ни у адъютанта, ни у настоящего убийцы — наверняка избавился. Выбросил за борт.

— Или спрятал в другом месте, — не согласился Иван Павлович. — На пароходе много укромных уголков. Трюм, машинное отделение, кладовые…

— А кто знал про настойку Праскухина? — спросил Буров, возвращаясь к главному. — Кто мог знать, что у адъютанта есть красавка?

— Это и предстоит выяснить, — ответил Иван Павлович снова загнул палец.

— Комдив? — начал вслух рассуждать Буров. — Комиссар Ратников? Ещё кто-то из военных, может, их сопровождающих?

— Пассажиры, с кем он пил чай или играл в карты, — добавил Иван Павлович. — Тот же Ефим Якименко, например. Или Лена — она со многими болтает.

— Лена⁈ — хмыкнул капитан. — Да, она английский знает, с американцем общалась. Но чтобы Лена и убийца?

Капитан рассмеялся.

— Коноплёв еще этот, чернявый, который дрался. Он тоже с адъютантом вроде бы разговаривал, я видел.

— И Трегубович, станочник, — припомнил Буров. — Тот, который за Лену заступился. И Лобзиков с Ермолиным, хоть они сейчас под арестом.

— Да кто угодно, — вздохнул Иван Павлович. — Список слишком большой.

— Но кто-то один, — твёрдо сказал капитан, — знал. И воспользовался. Украл белладонну, отравил американца, а потом подставил адъютанта, чтобы тот виноватым казался. Умный он, видать, гад. И хладнокровный. Отраву подмешать, труп оставить — и ни следа, если бы вы во рту у американца эту ягоду не нашли.

— Нашел, — подтвердил Иван Павлович. — Значит, не такой уж он умный. Или торопился. Или не знал, что мы будем так тщательно осматривать.

— Или не ожидал, что на пароходе окажется такой дотошный доктор, — капитан посмотрел на Ивана Павловича с уважением.

— Профессия такая, — отмахнулся тот. — Степан Лукич, нужно составить список всех, кто общался с Праскухиным достаточно близко, чтобы знать про его настойку. И кто имел доступ к его каюте, пока он был на палубе или в бильярдной.

— Доступ имел любой, кто умеет открывать незапертую дверь, — вздохнул Буров. — Значит, начинаем осторожненько выяснять, с кем адъютант разговаривал в последние дни. О чём. Кому жаловался на астму. Кому показывал пузырёк.

— И заодно, — добавил Иван Павлович, — подумаем, кому выгодна смерть Симмонса. Не только из-за карточного долга.

— Кому выгодна? — переспросил Буров.

Иван Павлович пожал плечами. Ответа он не знал. Пока не знал.

* * *

По прежнему висел туман. Иван Павлович спустился в столовую первого-второго класса уже к концу завтрака. Народу было немного — карантин давал о себе знать. Пассажиры предпочитали отсиживаться по каютам, выходили только по необходимости. В зале царила та особенная, тягучая тишина, какая бывает на корабле, когда машина не работает и только редкие шаги да приглушённые голоса нарушают безмолвие.

Лена сидела за угловым столиком одна, перед ней стыла недопитая чашка чая и нетронутый кусок хлеба с маслом. Девушка смотрела в окно — на туман, мутную воду, да на низкое серое небо. Рыжие волосы её сегодня были стянуты в простой узел на затылке, под глазами залегли синие тени. Доктор заметил, что она даже не причесалась как следует — несколько прядей выбились из причёски и падали на щёки.

— Свободно? — спросил Иван Павлович, останавливаясь у стола.

Лена вздрогнула, обернулась. Увидела доктора — и лицо её чуть просветлело.

— А, Иван Павлович… Садитесь, конечно. Я уже завтракать заканчиваю, но вы не стесняйтесь.

— А вы почти и не начинали, — заметил он, усаживаясь напротив. — Хлеб не тронут, чай холодный. Нет аппетита?

Девушка виновато улыбнулась, отодвинула чашку.

— Верно, аппетита нет совсем. Всё думаю… о Джеффе.

— Понимаю.

— Вы знаете, — Лена понизила голос, — я всё никак не могу поверить. Вот он ходил по палубе, улыбался, фотографировал, говорил со мной по-английски, путал слова… А теперь его нет. И никто толком не объяснил, что случилось. Инфаркт, говорят. Но…

— Но? — мягко спросил Иван Павлович, подзывая стюарда.

— Но я не верю, — твёрдо сказала Лена. — Не верю, и всё. Не знаю… Может, я ошибаюсь. Но на душе кошки скребут.

Стюард подошёл, принял заказ: овсяную кашу, чай, бутерброд с сыром. Иван Павлович смотрел на девушку, размышляя, сколько можно ей сказать. С одной стороны — ей, как журналистке, не стоило знать про яд и убийство, чтобы ненароком не выболтала. С другой — она была свидетельницей последних дней Симмонса, могла что-то видеть, слышать, о чём даже не догадывается рассказать.

— Леночка, — осторожно начал он, — а вы в тот вечер, когда Джефф… когда он умер, — поправился доктор, — вы были в бильярдной?

— Я рано ушла к себе. Устала очень. Джефф говорил, что его пригласили поиграть с военными. Он очень гордился, что выигрывает. Смеялся, говорил, что русские офицеры азартные, но не очень удачливые. Впрочем, если бы не замена каюты, то и игры никакой не было.

— Постойте, что? — насторожился Иван Павлович. — Какая замена каюты? О чем вы?

— Да говорю, что если бы Джефф не попросил поменять ему каюту, то не встретил бы этих военных, с кем сел играть. Они попались ему в коридоре, познакомились. Они помогли перенести ему вещи. Так и сошлись — у кого-то из военных карты игральные из кармана выпали. Начали говорить…

— Лена, постойте, — мягко перебил ее доктор. — А почему Джефф поменял каюту?

— Ну, я не знаю точно. У него кажется, двухместная была, с каким-то соседом. А Джефф сказал, что не хочет никого стеснять, да и сам привык один. А может неприятен сам сосед был. Тут ведь сами знаете, как бывает, подселят с каким-нибудь бузотером и слушай его пьяные вопли всю поездку. Вот и попросил сменить. И ему пошли навстречу, потому что он иностранец, приглашённый специалист.

— Лена, а с кем его поселили изначально? Он не говорил?

— Говорил, но я не запомнила фамилию. — Девушка наморщила лоб, пытаясь вспомнить. — Какая-то русская фамилия… Что-то на «К», кажется. Или на «П». А что? Разве это важно?

— Возможно, пустяк, — сказал доктор. — А вы не помните, при вас он менял каюту? Или рассказал уже потом?

— Потом. Когда мы завтракали на следующий день после посадки. Он сказал, что они с капитаном договорились, и его переселили. Ну, в ту самую, в которой он… — Лена запнулась, не договорив.

Иван Павлович почти не слушал. Мысли его забегали, лихорадочно перебирая варианты. Американец поменял каюту. Не хотел жить с кем-то одним. Отказался от соседа. Какого соседа? Кто должен был жить с ним в двухместной каюте? Может быть, его убийца?

— Иван Павлович, — Лена посмотрела на него с тревогой, — у вас лицо странное. Я что-то не то сказала?

— Всё то, Леночка, — ответил он, заставив себя улыбнуться. — Всё то. Просто врач должен знать, в каких условиях жили его пациенты. Гигиена, понимаете… Вдруг в той первой каюте была сырость или плесень. Могло повлиять на сердце.

— А-а, — протянула девушка, явно не удовлетворившись объяснением, но спорить не стала.

Иван Павлович поднялся.

— Вы доедайте, Лена. А мне пора.

Он почти выбежал из столовой.

* * *

Капитана Бурова он нашёл на мостике. Тот стоял у окна, глядел в туман, дымил самокруткой. Увидев запыхавшегося доктора, удивлённо поднял бровь.

— Иван Павлович? Что-то стряслось? Опять больные?

— Хуже, Степан Лукич, — выдохнул доктор, оглядываясь — нет ли лишних ушей. — Я сейчас говорил с Леной. Она обронила одну фразу.

— Какую?

— Американец поменял каюту. Сразу после посадки.

Буров нахмурился.

— Поменял? На какую?

— С двухместной на одноместную. Ту самую, в которой его нашли мёртвым. А до того его хотели поселить с кем-то другим.

Капитан крякнул, почесал затылок под фуражкой.

— Ну, бывает. Пассажиры иногда просят поменять. По капризу, по здоровью, по разным причинам. Американцу, может, не хотелось с кем-то делить каюту. Особенно с незнакомцем. Я б тоже, на его месте, попросил. Порой такие стервецы попадаются.

— И вы не знаете, с кем его хотели поселить?

— Должен бы знать, но сейчас и не вспомню. — Буров потёр лоб. — Посадкой занимался старпом. Это Мещеряков распределял пассажиров по каютам. Спросим у него — он должен помнить. Или в судовых документах посмотрим, там всё записано.

— Но почему американец не захотел ехать именно с этим человеком? — начал вслух рассуждать доктор, когда они пошли к Мещерякову. — Может, он его знал? Или чувствовал опасность?

— А может, просто не хотел никого стеснять, как Лена сказала, — пожал плечами Буров. — Вы, Иван Павлович, не горячитесь. Поменял каюту — не значит, что ему грозила смерть.

— Но теперь у нас появляется новый подозреваемый, — твёрдо сказал доктор. — Тот, с кем Симмонс отказался жить. У него могла быть обида. Или — если он замышлял убийство с самого начала — ему пришлось менять план, когда американец переехал. Но он всё равно его осуществил.

Капитан докурил, затушил окурок.

— Логика в этом есть, — признал он. — Пойдёмте к Мещерякову. Спросим, с кем должен был жить американец.

Они вышли с мостика и направились к каюте старшего помощника.

— Иван Павлович, — вдруг сказал Буров, шагая по коридору, — а ведь если окажется, что тот, потенциальный сосед американца, — наш адъютант Праскухин? Тогда что?

— Тогда версия, что Праскухин убил из-за карточного долга, получает новое, гораздо более сильное подтверждение, — ответил доктор. — Он должен был жить с американцем в одной каюте. Но Симмонс попросил переселить. Праскухин остался один и обиделся. Потом — проигрыш в карты, вспышка гнева. А у него уже была с собой красавка — от астмы. Зачем покупать яд, когда он уже есть под рукой?

— И тогда убийство становится делом случая, — заметил капитан. — Не спланированным, а случайным. Вспылил, подсыпал… Или подсыпал, а потом, когда американец умер, испугался и избавился от пузырька.

— Всё может быть, — кивнул Иван Павлович, ускоряя шаг. — Поэтому нам нужно знать: кто тот человек, которого американец отверг?

Они завернули за угол.

Каюта Мещерякова была с краю, с табличкой «Старший помощник». Буров коротко постучал и, не дожидаясь ответа, открыл дверь.

Мещеряков оказался в каюте — сидел за столом, что-то писал в судовом журнале. Увидев капитана и доктора, он приподнялся было, но Буров махнул рукой:

— Сиди, Аркадий Юрьевич. Вопрос есть.

— Слушаю, товарищ капитан.

— Ты посадкой пассажиров занимался? Распределял по каютам.

— Так точно, — Мещеряков отложил перо. — А что стряслось?

— Американец, Симмонс. Он каюту менял. Расскажи, что там случилось.

Старпом наморщил лоб, припоминая.

— Да, был такой случай. Он ещё при оформлении сказал, что хотел бы одноместную. А у нас свободных одноместных, сами знаете, почти нет. Я ему предложил люкс, но он отказался — дорого, говорит. Пришлось идти навстречу — иностранец всё-таки, приглашённый специалист. Я переселил его из пятнадцатой в пятую. Пятнадцатая у нас двухместная, а пятая — одноместная.

— А кто должен был жить в пятнадцатой вместе с ним? — спросил Иван Павлович, стараясь, чтобы голос звучал как можно более буднично.

Мещеряков задумался, перебирая в уме список пассажиров.

— Там же… Погодите. В пятнадцатой, кажется… — он хлопнул себя по лбу, — коммивояжёр сидел. Молодой человек. Из Нижнего, кажется. Или из Ярославля. В сером пиджаке. Вы его, наверное, видели — в столовой завтракал, в бильярдной играл.

— Коммивояжёр? — переспросил Буров. — Тот, что с чемоданами образцов?

— Он самый. Я его в пятнадцатую и хотел поселить вместе с американцем. А американец только узнал и сразу отказался. Сказал — не хочет никого стеснять. Ну, я и нашёл ему отдельную.

Иван Павлович и Буров переглянулись.

— Ты этого коммивояжёра знаешь? — спросил капитан. — Фамилия? Откуда именно?

— Маркелов, кажется. Или Мартынов… — Мещеряков почесал затылок. — Точно не помню, товарищ капитан. Но в списках есть. Я могу уточнить.

— Уточни, — кивнул Буров. — И дай мне их фамилию. Прямо сегодня.

— Слушаюсь.

Они вышли от старпома. В коридоре капитан остановился.

— Коммивояжёр, — сказал он негромко. — А я его и не рассматривал вовсе. Тихий, незаметный. Всё больше в бильярдной торчит или в библиотеке. С Леной, кажется, не общался. С американцем — тем более. Зачем ему его убивать?

— Не знаю. Но кажется настало время поговорить с этим тихим человеком в сером пиджаке.