Утром сгустился туман. Седой, похожий на вату, он окутал «Амазонку». Не видно ни реки, ни тем более берегов.

Иван Павлович поднялся рано. Ланской еще спал, уткнувшись носом в подушку и мерно посапывая. Доктор наскоро умылся, оделся и вышел на палубу.

Влажный, холодный воздух неприятно остудил спину, обволок лицо. Где-то в тумане закричала невидимая птица — резко, тревожно, словно предупреждала об опасности. С палубы доносились голоса матросов — перекликались, проверяли швартовы.

— Доброе утро, Иван Павлович! — окликнул его Якименко. Парень стоял у фальшборта с кружкой горячего чая, пар поднимался над жестяным краем. — Чай будете? У меня тут чайничек. Горяченький.

— Спасибо, Ефим. Не откажусь.

Якименко подал кружку. Чай оказался крепким, сладким — согрел сразу.

— Как там наши больные? — спросил Ефим. — Тифозные?

— Без изменений. Температура держится, но пока хуже не становится. Раненый кочегар пришел в себя вчера под вечер.

— Слава богу, — Якименко перекрестился и тут же смутился. — Тьфу ты, привычка деревенская. По-старому еще. А тот, второй… Николаев? Так и не нашелся?

— Нет.

— Плохо, — парень покачал головой. — Очень плохо.

Иван Павлович допил чай, вернул кружку.

— Ефим, ты слышал что-нибудь про карточную игру в вечер смерти американца?

— Слышал. Бабы болтали. А что?

— А что именно болтали?

— Да разное. Кто-то говорил, что этот, адъютант комдива, здорово проигрался. Чуть ли не все командировочные спустил. И будто бы он на Симмонса зуб имел. Только я в эти сплетни не верю, Иван Павлович. Адъютант, он при командире, человек подневольный. Ему бы скандалов не надо.

— Разумно, — кивнул доктор. Но про себя подумал, что проверить все равно стоит.

— Пойду, — сказал Ефим, допивая чай, — мне к механику нужно.

Якименко ушел. Иван Павлович отправился к капитану.

* * *

Буров уже проснулся и сидел за столом с неизменной самокруткой. Перед ним лежал список — судовая роль, подчеркнутые фамилии.

— Доброе утро, Степан Лукич.

— Здравствуйте, Иван Павлович. Садитесь. Ну что, попробуем разговорить этих игроков?

— Попробуем, — кивнул доктор.

— Под видом медицинского осмотра и поговорим. Только нее всех сразу. Сначала с комиссаром поболтаем. Он человек бывалый, умный. С ним проще будет.

— А адъютант?

— Адъютанта оставим на потом, так сказать на закуску. С ним нужно аккуратнее. Молодой, горячий. Может, ни в чем не виноват, а нагрубить — нагрубит. Распалится — толку не будет.

— Хорошо. Когда пойдем?

— Сейчас. Я уже послал матроса — пригласить товарища Ратникова сюда. Сказал — для консультации по поводу карантина и порядка на судне. Официально. Вы уж поддержите меня, для виду осмотрите его, сердце послушайте, прочие дела медицинские.

— Это сделаем.

Ждать пришлось недолго.

Комиссар Михаил Федорович Ратников вошел в капитанскую каюту спокойно, с достоинством. Это был человек лет сорока пяти, невысокий, плотный, с аккуратно подстриженной бородкой и внимательными, чуть прищуренными глазами. Тужурка на нем была хоть и потертая, но чистая, выглаженная, сапоги начищены до блеска.

— Звали, товарищ капитан? — спросил он, оглядываясь. Увидел доктора, кивнул. — И вы здесь, Иван Павлович. Что-то случилось?

— Ничего особенного, товарищ Ратников, — Буров указал на стул. — Присаживайтесь. Доктор Петров проводит профилактический осмотр пассажиров — все-таки карантин, тиф. Решили начать с военных, как с организованной группы. Так сказать, показательный пример остальным.

— Понимаю, — комиссар сел, положил руки на колени. — Дело нужное. Что от меня требуется?

— Для начала — ответить на несколько вопросов. О самочувствии, контактах, — Иван Павлович открыл саквояж, достал блокнот и карандаш. — Как спалось? Нет ли утомления, головной боли, тошноты?

— Спал нормально. Голова не болит. Тошноты нет, — четко ответил Ратников.

— Аппетит?

— Нормальный. На завтрак ел кашу с маслом, — он повернулся к капитану, улыбнулся6 — Не в укор, конечно, но каша немного подгорела. Впрочем, вполне себе вкусная.

— С поварами нынче туго, — буркнул Буров. — особенно на флоте.

— Отлично, — произнес Иван Павлович. — Давайте измерю давление.

Доктор достал прибор, закатал рукав тужурки комиссару. Тот послушно протянул руку.

— Скажите, Михаил Федорович, — как бы между делом спросил Буров, пока Иван Павлович нагнетал воздух. — Вы вчера в бильярдной были?

— Был. Некоторое время. С Ермолаем Ивановичем, с адъютантом.

— И задержались там допоздна?

— Не очень. Часов до одиннадцати, наверное.

— Американского инженера там видели?

— Видел. Он играл в карты с Павлом, с адъютантом нашим.

— И как игра? — капитан небрежно поправил фуражку.

Ратников чуть помедлил.

— По-разному. Павел — парень горячий. Проиграл немного, погорячился. Сказал лишнее. Но потом извинился.

— Извинился? — переспросил Буров. — Значит, конфликт был?

— Не конфликт, а так… мелкая размолвка. Словесная перепалка. Кто за карточным столом не ссорится? Павел молодой, самолюбивый. Проиграть иностранцу для него обидно. Но все закончилось хорошо.

— Так значит, драки не было? — уточнил капитан.

— Что вы! Какая драка? Пожали друг другу руки и разошлись.

— А вы, Михаил Федорович, — спросил Иван Павлович, отпуская манжету тонометра, — не замечали за адъютантом какой-нибудь… нервозности? После игры?

— Было немного, — признал комиссар. — Но это понятно. Деньги проиграл. Командировочные. Придется, поди, занимать теперь до получки. Кто ж этому радуется?

— Он что-нибудь говорил? Угрожал? — как бы невзначай поинтересовался Буров.

— Нет, — твердо ответил Ратников. — Что вы, товарищ капитан. Павел — военный человек, дисциплинированный. Сказал сгоряча за столом про нечестную игру, но тут же извинился. Больше ничего не говорил. И уж тем более — не угрожал.

— А после игры, — Иван Павлович делал вид, что записывает показатели давления, — вы не видели, куда пошел Симмонс?

— Он ушел спать. Сказал, что устал и хочет отдохнуть.

— А Праскухин?

— Вышел покурить. Вернулся через несколько минут, сел за столик, выпил коньяку… Я, честно говоря, не следил. Мы с комдивом обсуждали свои дела, — Ратников вдруг задумался. — Только я совсем не понимаю, как это все относится к медосмотру?

Буров замешкался, но помог Иван Павлович.

— Относится, и напрямую, Михаил Федорович, — уверенно произнес он. — Играли допоздна, а это значит не выспались. А отсутствие или нехватка сна очень сильно влияют на организм. К тому же сама игра — это нервы. А все болезни, как известно из-за чего? Правильно — из-за нервов. А человек проигрался — наверняка нервничал.

— Понятно, — кивнул Ратников, закуривая. — Теперь понятно. Это вы верно, Иван Павлович, говорите. Все болезни из-за нервов. Вы вот думаете, что раз я военный человек, то и нервы у меня железные? Ведь многие так думают. А это не так.

Ратников усмехнулся.

— Какие там железные! Вот, к примеру, в восемнадцатом году было дело. Под Царицыном.

Он расстегнул верхнюю пуговицу тужурки — словно ему стало душно.

— Мы тогда отступали. Деникин наседал, сил у нас почти не осталось, снарядов — кот наплакал. Я тогда комиссаром полка был. И вот, получаю приказ: держать позицию любой ценой. Любой ценой, — повторил он с нажимом. — А у меня в полку — триста штыков. Триста. И пулемет один, и тот на ладан дышит. А против нас — бригада отборная, с артиллерией.

Он замолчал, глядя в одну точку на стене.

— И что же? — осторожно спросил Буров.

— А то, — Ратников покачал головой. — Трое суток мы держались. Трое суток, товарищи. Без сна, без отдыха. Земля горела под ногами. Буквально горела. Потом подошло подкрепление, нас сменили. И тут меня скрутило. Никогда такого не было. А тут вдруг…

— Что именно? — спросил Иван Павлович.

— Затрясло всего. Руки ходуном ходят, зубы стучат, в глазах темнеет. Думал, конец мне. Полевой врач посмотрел, говорит — нервное истощение. Организм не выдержал. Отправили в тыловой госпиталь. Три недели отлеживался, пил какие-то настойки, бромид калия… Еле на ноги поставили. Да думаю и не эти отвары помогли. Мы там с товарищем санитаром спиртом еще немного подлечились. В общем, отошел.

Ратников затушил окурок, спохватился.

— Я, наверное, отвлекаю вас болтовней тут своей? Пойду.

— Спасибо, вы нам очень помогли.

— Да не за что, — комиссар пожал плечами. — Чем могу — тем помогу. Карантин — дело серьезное. Сами знаете, тиф шутить не любит.

— Вот именно, — подтвердил Иван Павлович, пряча тонометр в саквояж. — Осмотр закончен. У вас все в порядке, Михаил Федорович. Можете быть свободны.

Ратников поднялся, поправил тужурку. Улыбнулся, отдавая честь:

— Разрешите идти?

— Идите, — кивнул Буров.

Дверь за комиссаром закрылась. Капитан и доктор переглянулись.

— Что скажете? — спросил Степан Лукич, раскуривая самокрутку.

— Сказал не все, — ответил Иван Павлович. — Не потому, что врет, а потому что не хочет выносить сор из избы. Для него репутация части — святое.

— Согласен. Конфликт, выходит, все же был. Но драки — нет. Адъютант злился, но не перешел границ. По крайней мере, при комиссаре.

— И главное, — добавил доктор, — Ратников не видел, чтобы Праскухин выходил следом за Симмонсом. Но и не отрицает, что тот выходил курить. В тамбур.

— Значит, адъютант мог выйти в то же время, что и американец. И даже пойти за ним.

— Мог, — подтвердил Иван Павлович. — Но необязательно. Нужно поговорить с Праскухиным. Под видом того же медосмотра. Как и договаривались. Я его осмотрю, а вы, Степан Лукич, будете задавать вопросы. Осторожно, между прочим.

— А если взбеленится?

— Военные люди привыкли к субординации. Скажем, что это общий порядок — всех контактировавших с больными осматриваем. Отказаться не сможет — неудобно перед товарищами.

Буров усмехнулся, выпустил клуб дыма.

— Хитрите, Иван Павлович. Ох, хитрите.

— Профессия такая, — повторил доктор, пряча улыбку. — Зовите адъютанта.

Павел Сергеевич Праскухин вошел неохотно, с настороженным видом. Молодой — лет двадцати пяти, не больше. Чернявый, с густыми бровями и небольшими усиками, закрученными в тонкие колечки.

«Гимнастерка сидит ладно, сапоги начищены, но под глазами темные круги — не спал, видать, ночь, — отметил про себя Иван Павлович, разглядывая гостя. — Держится напряженно, взгляд бегает по сторонам — то на капитана, то на меня, то на дверь. Подозрительный тип».

— Звали, товарищ капитан?

— Присаживайтесь, Павел Сергеевич, — Буров указал на стул. — Доктор Петров проводит профилактический осмотр. Карантин, тиф… Сами понимаете.

— Я здоров, — отрезал Праскухин, но сел.

— Я в этом не сомневаюсь, — мягко сказал Иван Павлович, доставая термометр. — Простая формальность. Всех осматриваем, и военных в первую очередь. Показательный пример для остальных пассажиров.

— А почему именно меня? — Праскухин сузил глаза. — Комдива осмотрели? Комиссара осмотрели?

— Ратникова уже осмотрели. Комдив Ермолай Иванович — следующий.

— И что, у них все в порядке?

— У товарища Ратникова — да, — спокойно ответил доктор. — А у вас сейчас посмотрим. Возьмите термометр.

Адъютант неохотно взял стеклянную трубку, сунул под мышку. Сидел, набычившись, и не сводил с доктора подозрительного взгляда.

— Давно служите, Павел Сергеевич? — как бы невзначай спросил Буров.

— А зачем вам? — тут же отреагировал Праскухин.

— Просто интересуюсь. Военные люди — народ особый. Уважаю.

Праскухин помолчал, потом буркнул:

— С семнадцатого. В Красной гвардии был.

— На фронтах?

— На разных.

— Под Царицыном?

— Пришлось.

Вопросы капитан задавал простые, житейские, но адъютант отвечал односложно, словно боялся сказать лишнее. На каждый вопрос — «зачем?», «почему вас это интересует?», «какое это имеет отношение к моему здоровью?». Буров переглянулся с доктором — тот едва заметно покачал головой. Не идет разговор. Тупик.

— Давайте послушаем легкие, — сказал Иван Павлович, вынимая термометр. — Температура нормальная. Раздевайтесь до пояса.

Праскухин скривился, но гимнастерку снял. Доктор приложил стетоскоп к груди — спереди, с боков, сзади. Дышал адъютант ровно, но в какой-то момент Иван Павлович уловил характерный звук — свистящий, на выдохе.

— Еще раз глубоко вдохните… выдохните… — повторил он. Звук повторился. — Павел Сергеевич, у вас что, астма?

Праскухин напрягся.

— А вам откуда знать?

— У меня стетоскоп в ушах, — усмехнулся доктор. — Свистящие хрипы на выдохе — классический признак. Приступы бывают? Удушье, нехватка воздуха?

Адъютант помолчал, потом нехотя кивнул.

— Бывает.

— И давно?

— С восемнадцатого года.

— С восемнадцатого? — переспросил Иван Павлович. — А что случилось в восемнадцатом?

Праскухин отвел взгляд, закусил губу. Было видно — не хочется ему говорить. Но доктор смотрел спокойно, терпеливо, по-врачебному. И адъютант вдруг выдохнул — не то сдался, не то решил, что скрывать уже бесполезно.

— Под Петроградом было. Юденич наступал. Мы оборонялись. Немцы помогали белогвардейцам — как сейчас помню. Применили газы.

— Газы? — насторожился Буров.

— Да. Ветер в нашу сторону дунул. Не ожидали мы. Противогазов на всех не хватило. Я на передовой был, в окопе. Налетело облако — зеленоватое такое, с запахом… не передать. Горло схватило, глаза слезятся, дышать нечем. — Праскухин невольно потер шею. — Еле выполз. Трое суток в лазарете откачивали. А после того — началось. Только простужусь чуть, или переволнуюсь — сразу хрипы, кашель, дышать трудно. Врачи сказали — бронхиальная астма. На всю жизнь. А тут еще утром этот туман. Из-за него.

— Отравление газами действительно может дать такое осложнение, — задумчиво сказал Иван Павлович. — Хлор, фосген… Повреждают слизистую бронхов, потом развивается гиперреактивность. Приступы часто?

— По-разному. Раз в месяц, а то и чаще. Особенно когда нервничаю.

— А в последние дни были?

Праскухин вдруг снова напрягся, взгляд стал жестким.

— А вы зачем спрашиваете? Какое это отношение к тифу имеет?

Иван Павлович пожал плечами с самым безмятежным видом.

— Бронхиальная астма — хроническое заболевание. В условиях карантина, при ограниченных запасах лекарств, я должен знать, кому и какая помощь может понадобиться. Мало ли, вдруг приступ случится ночью, а у меня ни эфедрина, ни адреналина под рукой. Ответственность, знаете ли.

Праскухин посмотрел на него исподлобья, но возразить не нашелся.

— На прошлой неделе был, — буркнул он. — В Рыбинске. Сильный. Еле отошел.

— И после этого вы сели на пароход? Сырым осенним рейсом? — в голосе доктора прозвучало искреннее удивление.

— Дела службы, — отрезал адъютант. — Не я себя посылаю.

— Понятно, — Иван Павлович кивнул и сделал пометку в блокноте. — Павел Сергеевич, вы сказали, что астма обостряется от переживаний и стресса. Не могли бы вы вспомнить, что именно вызвало тот сильный приступ в Рыбинске? На прошлой неделе.

— Какая разница? — буркнул адъютант. — Приступ — он и есть приступ.

— Разница все же есть, — мягко возразил доктор. — Если я знаю причину, я могу помочь ее избежать в будущем. А на пароходе, сами понимаете, с лекарствами туго. Лучше предупредить, чем лечить.

Праскухин помолчал, пожевал губу.

— Какие-то неприятности были, — нехотя ответил адъютант. — Рабочие моменты.

— С кем-то из сослуживцев?

— Нет. С местными.

— В Рыбинске?

— Да. С одним… типом. Из портовых.

Иван Павлович кивнул, делая пометку в блокноте.

«Вот ведь какой скользкий! Ну ничего, и не таких раскалывали».

— А здесь, на пароходе, ничего не беспокоило? Нервы, я имею в виду. Ведь путешествие, карантин, неизвестность…

Праскухин дернул плечом.

— Нормально все.

— Вы, кажется, вчера вечером в бильярдной были? — как бы невзначай спросил доктор. — Я проходил мимо, видел свет.

— Был, — адъютант ответил слишком быстро. И тут же добавил: — Не долго. Посидел, поиграл немного.

— В карты?

— В карты. А что? Карты не запрещены.

— Конечно, не запрещены, — улыбнулся Иван Павлович. — Я к тому, что азартные игры — это тоже стресс. Особенно когда проигрываешь. Сердце колотится, давление скачет, дыхание сбивается… Для астматика — сущий вред.

Праскухин побледнел. Совсем чуть-чуть, но доктор заметил.

— Я не проигрывал, — сказал он глухо.

— Правда? — Иван Павлович приподнял бровь. — А мне показалось… Впрочем, я мог ошибиться. У вас такой вид был сегодня утром, как у человека, который расстроен. Деньги, знаете ли, дело наживное.

— Какие деньги? — Праскухин сжал кулаки. — Кто вам сказал?

— Никто не говорил. Я же говорю — вид. Опытный врач видит, когда человек не в себе. Вы вчера, возможно, плохо спали? Или переволновались за карточным столом?

Адъютант молчал, тяжело дыша. Ноздри его начали раздуваться, на скулах заходили желваки.

— Слушайте, доктор, — сказал он наконец, стараясь говорить спокойно, но голос предательски дрожал. — Я не знаю, что вы хотите от меня услышать. Какое отношение мои нервы имеют к тифу? Какое отношение — к вашим больным?

— Самое прямое, — не моргнув глазом, ответил Иван Павлович. — Нервное напряжение снижает иммунитет. А вокруг — заразные больные. Вы можете подхватить тиф гораздо легче, чем спокойный, выспавшийся человек. Не хотите же вы провести остаток рейса в изоляторе?

Праскухин замер. Доктор говорил складно, убедительно. Врачебный авторитет давил.

— Я спрашиваю о картах, — продолжал Иван Павлович, — потому что любой сильный эмоциональный всплеск — это риск. Ссора ли, обида, гнев — организм мобилизуется, а потом наступает спад. В этот момент он особенно уязвим.

— Никакой ссоры не было, — сказал Праскухин, глядя в сторону. — Была… игра. Я проиграл немного. Расстроился. Сказал лишнее. Но мы помирились.

— Кому проиграли?

— Американцу. Инженеру этому. Симмонсу.

— И что вы сказали лишнее?

Праскухин дернул щекой.

— Сказал, что играет нечестно. Сгоряча. Потом извинился.

— А он?

— Что — он? Принял извинения. Пожали руки. Он не злой был, спокойный такой… — адъютант вдруг запнулся, словно не хотел говорить об убитом хорошего.

— Значит, конфликт был исчерпан?

— Да. Полностью.

— И вы не держали на него зла?

— Нет, — слишком поспешно ответил Праскухин.

Иван Павлович помолчал, глядя на него в упор.

— А как вы думаете, Павел Сергеевич, от чего умер американец?

Вопрос повис в воздухе. Тишина стала тяжелой, почти осязаемой.

Праскухин побледнел еще сильнее. Усики его мелко задрожали.

— Я не врач, — сказал он хрипло. — Откуда мне знать? Инфаркт, говорят.

— Говорят, — кивнул доктор. — А вы что думаете?

— Я… — адъютант сглотнул. — Я ничего не думаю. Мне все равно. Я его почти не знал.

— Но играли с ним. Проиграли ему. Нервы из-за этого.

— Это не повод, — начал Праскухин и вдруг осекся.

— Что — не повод?

Праскухин молчал.

— Ничего, — выдохнул он наконец. — Осмотр окончен? Я могу идти?

— Можете идти, Павел Сергеевич, — сказал Иван Павлович, отступая к столу. — Осмотр закончен.

Праскухин уже взялся за дверную ручку, но доктор словно вспомнил что-то:

— Да, совсем забыл. Вы сказали, что астма у вас с восемнадцатого, после газов. Чем вы её обычно лечите? Эфедрин, говорите?

— Эфедрин, когда есть. Но дорого. А так… — адъютант помедлил, пожал плечами. — Тетка у меня в деревне, травница. Она мне травы даёт. Завариваю, пью.

— Травы? — Иван Павлович сделал шаг навстречу, в голосе — одно только профессиональное любопытство. — Какие именно? Я интересуюсь как врач. Народная медицина порой очень эффективна.

Праскухин чуть расслабился — видимо, решил, что опасность миновала, и теперь можно говорить о вещах безобидных.

— Не знаю я названий. Она даёт — я пью. Горькая такая, настойка. Маленькие листья, ягоды чёрные… Красавкой вроде называется.

Иван Павлович замер. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Только внутри — всё оборвалось.

— Красавкой? — переспросил он как можно более безучастно.

— Ага, — адъютант пожал плечами. — Я в этом не разбираюсь. Помогает, и ладно. Приступы реже стали.

— Да, — кивнул доктор, — при астме красавка расширяет бронхи, снимает спазм. Толковая ваша тётка.

— Она у меня знающая, — в голосе Праскухина впервые прозвучало что-то тёплое. — Её во всей деревне уважают.

— И много у неё такой травы? — как бы невзначай спросил Иван Павлович. — Красавки?

— Да всегда есть. Я перед отъездом новый пузырёк взял. Мало ли, в дороге случится приступ.

— Пузырёк с собой?

— Ну да. В саквояже.

— Иван Павлович, что за красавка такая? — осторожно спросил Буров, не понимая о чем вообще идет речь.

— Трава такая, — очень спокойно ответил доктор, глянув на капитана. — Ее еще по-другому называют… белладонной.