Каюта американца оказалась небольшой, но уютной — лучшее, что мог предложить первый класс «Амазонки». Джефф Симмонс лежал на спине поверх аккуратно заправленной постели, руки вытянуты вдоль туловища, глаза закрыты. На лице — никаких следов боли или агонии. Спокойное, почти умиротворённое выражение, будто человек просто уснул.

Лена стояла у двери, прижимая кулак к губам и глядя на тело широко раскрытыми глазами. Девушка не кричала, не плакала — только мелко дрожала, словно в ознобе. Было видно, что до этого она еще ни разу не сталкивалась в своей жизни с мертвыми.

«Такое сразу заметно, — подумал Иван Павлович, глядя на девушку. — Эх, все бывает впервые, даже такое неприятное зрелище».

— Выйдите, Леночка, — мягко сказал Иван Павлович. — Мы с Петром Савельевичем сами. И никому пока ничего не говорите.

— Хорошо, — прошептала она и выскользнула за дверь.

Вовремя оказался рядом Ланской. Он прогуливался по палубе и увидел возню у каюты у окна. Узнав меня, поспешил. Увидев тело, все понял без слов. Ланской уже стоял у кровати, склонившись над телом. Он пощупал пульс Симмонса на шее, покачал головой.

— Что скажете, коллега? — спросил Иван Павлович.

— Никаких сомнений. Мертв. Часа два-три, не больше.

Иван Павлович подошёл к окну, проверил — заперто. Осмотрел дверной замок — без повреждений. Ключ лежал на столике у входа. Ни взлома, ни следов борьбы.

— Осмотрим тело, — предложил он, закатывая рукава. — Внимательно. Всё, что найдём.

Они действовали быстро и слаженно. Иван Павлович осмотрел голову, шею, грудь, руки, пальцы. Ланской помог перевернуть тело, посветил фонариком.

— Темно, но… следов никаких не вижу при первичном осмотре.

— И я, — кивнул Ланской. — Кожа бледная, но без трупных пятен — смерть слишком свежая. Глазные яблоки без кровоизлияний. Рот, нос, уши — чисто. Шея — никаких следов удушения. Грудь — без повреждений. Руки — без следов уколов, царапин, ссадин. Ногти — чистые. Подмышечные впадины — тоже чистые.

— Помогите перевернуть, — попросил Иван Павлович.

Они осторожно повернули тело на бок. Спина — чистая. Поясница, ягодицы, задняя поверхность бёдер — ничего.

— Ничего, — выдохнул Ланской. И усмехнулся. — Иван Павлович, вы его так осматриваете, будто подозреваете убийство!

Доктор улыбнулся.

— И в самом деле. Просто после одних недавних событий в Спасске… в общем. Мерещиться теперь всякое. Вы правы, ничего тут такого, криминального…

Иван Павлович выпрямился, вытер пот со лба. В каюте было душно, пахло одеколоном и чем-то сладковатым — возможно, американскими духами. Да, Ланской прав, после тех жутких улыбок мертвецов и одной обезумевшей женщины, которая убивала направо и налево мерещится теперь в простом сердечном приступе очередное убийство.

— Скорее всего, сердце, — сказал он задумчиво. — Вероятнее, сердце. Внезапная остановка. Инфаркт. Такое бывает.

— Бывает, — согласился Ланской. — Американец хоть и не гуляка, но выпивал. Да видимо не рассчитал. Наша то водочка не в сравнение с их виски. Крепче, да бьет в голову — мало не покажется. Вот и…

Ланской кивнул на тело.

— Возможно и болезни были, мы же не знаем.

— Верно. Лучше давайте найдем капитана. Нужно куда-то деть тело для сохранения. Пока на берег не причалим.

Капитана пришлось искать — Бурова не было ни на мостике, ни в кают-компании. Наконец старпом Мещеряков, щеголевато поправив фуражку, кивнул в сторону кормовой надстройки:

— Степан Лукич у себя. Что-то случилось, товарищи доктора? Вы оба, да с такими лицами…

— Случилось, — коротко ответил Иван Павлович. — Нам нужно поговорить с капитаном. С глазу на глаз.

Мещеряков понял, не стал допытываться. Провёл их по узкому коридору, постучал в дверь с медной табличкой «Капитан».

— Войдите, — раздался из-за двери голос Бурова.

Капитан сидел за небольшим столом, перед ним лежала раскрытая судовая роль, остывший чай в стакане с подстаканником. Увидев докторов, он отложил бумагу, поднялся.

— Что-то с больными? — спросил он, и в голосе его прозвучала тревога. — Тиф?

— Нет, Степан Лукич, — сказал Иван Павлович. — Не тиф. Хуже.

Он помолчал, собираясь с мыслями. Ланской стоял рядом, бледный, с каменным лицом.

— Американец, мистер Симмонс, помните такого?

— Ну.

— Умер.

— Как умер? — спросил капитан глухо. — Он же ещё вчера был здоров, бегал по палубе, фотографировал, с механиками разговаривал…

— Лена его обнаружила. Мы только что осмотрели тело, — сказал Ланской. — Похоже на внезапную остановку сердца. Предполагаем, что сердце могло не выдержать — переутомление, смена климата, скрытая патология.

— Скандала мне еще не хватало! — буркнул капитал, похлопывая себя по груди — искал сигареты.

— Какого еще скандала? — не понял Иван Павлович.

— Часто у вас американцы умирают от сердечных приступов на русских пароходах? Вот пусть у себя в Америка и умирают сколько душе угодно. А у меня — спасибо, не надо такой радости. Это же международным скандалом попахивает. Да что уж теперь…

Он махнул рукой.

— Часто — не часто, — ответил Иван Павлович. — Но бывает. Тем более, человек он был нервный, впечатлительный. Да и путешествие, сами знаете, не курорт.

Капитан помолчал, потом кивнул.

— Ладно. Что с телом? Не оставлять же в каюте.

— Его нужно убрать в прохладное место, — сказал Иван Павлович. — До Нижнего. В тёплое время года труп быстро портится, надо бы сохранить, а там уже передадим властям, пусть разбираются, вскрытие делают, определяют точную причину смерти.

— Холодильника на судне нет, — сказал Буров. — Есть ледник, но там продукты. Мясо, рыба, масло для пассажиров. Если мы положим туда тело, а кто-нибудь прознает — паника начнётся. Люди и так на нервах после карантина. Сами понимаете.

— Значит, не ледник, — согласился Ланской. — Тогда куда?

— Есть холодный склад, — капитан оживился. — В трюме, в кормовой части. Там хранят судовые запчасти, инструменты, запасные винты, цепи. Место редко посещаемое, прохладное — рядом наружный борт. Для наших целей — подойдёт.

— А замок? — спросил Иван Павлович.

— Замок есть, — кивнул Буров. — Ключ только у меня. Никто лишний туда не зайдёт.

— Тогда нужно перенести тело, — сказал Петров. — Пока пассажиры спят. Потихоньку, без лишнего шума.

— Я распоряжусь, — капитан снял с вешалки китель, натянул, поправил фуражку. — У меня есть два матроса, проверенных. С ними и отнесём.

Он вышел из каюты, через минуту вернулся с двумя крепкими парнями в синих робах. Те переглянулись, но вопросов задавать не стали.

— В каюту американца, — велел Буров. — Заверните в брезент и — в холодный склад. Живо. И никому ни слова.

Матросы кивнули.

В каюте Симмонса всё было, как оставили. Тело лежало на постели, прикрытое простынёй. Ланской ещё раз проверил пульс — на всякий случай. Мертв.

— Заворачивайте, — сказал доктор.

Матросы ловко, привычными движениями, завернули тело в брезент, подхватили с двух сторон. Иван Павлович взял вещи американца — саквояж, фотоаппарат, пальто — чтобы позже осмотреть и передать властям в Нижнем.

Вышли в коридор. Ни души.

Холодный склад находился в кормовой части трюма, куда вели узкие металлические трапы. Матросы шли уверенно, неся тело, Буров светил фонариком.

— Сюда, — капитан открыл тяжёлую железную дверь, пропуская матросов.

Внутри оказалось небольшое помещение, заставленное ящиками, рулонами троса, запасными частями. В углу — старый якорь, покрытый ржавчиной. Прохладно, даже зябко. Вполне пригодное место.

— Клади сюда, — Буров указал на свободное место между ящиками.

Матросы положили тело, расправили брезент. Иван Павлович проверил — труп лежал ровно, на сухом деревянном настиле.

— Запираем, — сказал капитан. — Ключ будет у меня.

Они вышли, Буров запер дверь. Поднялись наверх.

— Что теперь? — спросил он, когда они снова оказались в капитанской каюте.

— Теперь будем ждать, — ответил Иван Павлович. — Ждать, пока дойдём до Нижнего. Там передадим тело властям, пусть разбираются. А пока — я осмотрю вещи Симмонса. Может быть, найду какие-то документы, чтобы связаться с его родными.

— А если… всё же не сердце? — вдруг тихо спросил Буров.

Иван Павлович пожал плечами.

— Вскрытие покажет, Степан Лукич. Вскрытие покажет. А гадать на кофейной гуще — только людей тревожить. У нас и так карантин, тиф, больные, ремонт. Не хватало ещё паники из-за американца, который, вполне вероятно, просто умер от разрыва сердца.

Буров помолчал, потом кивнул.

— Это вы верно сказали, Иван Павлович. Будем ждать. А вы… вы уж осмотрите его вещи. И если что-то найдёте… сообщайте.

— Хорошо.

Они вышли от капитана. На палубе было свежо, ветер гнал по реке мелкую волну. Ланской закурил, глубоко затянулся.

— Иван Павлович, — сказал он тихо. — Вы и вправду думаете, что это сердце?

— Не знаю, Петр Савельевич, — честно ответил Петров. — Не знаю. Но пока нет доказательств обратного, будем считать, что сердце. Людям спокойнее. И нам проще.

Ланской зевнул, прикрывая рот ладонью, и виновато улыбнулся.

— Пойду я, Иван Павлович. Сил нет ни на что, спать хочется — хоть на ходу засыпаю. А завтра снова осмотр больных, да и механики обещали показать, что с машиной. Вы как?

— Я чуть позже, — ответил Петров. — Проведаю Лену. Девушка она впечатлительная, а смерть американца, хоть и естественная, всё равно её потрясла. Надо успокоить, валерьянки дать.

— Дело хорошее, — кивнул Ланской. — Вы уж с ней помягче. Девушка она с характером, но сейчас, поди, сама не своя.

— Понимаю.

Они разошлись в разные стороны коридора. Ланской направился в свою каюту, Иван Павлович — к Лене.

Он постучал тихо, боясь напугать. Дверь открылась не сразу. Девушка стояла на пороге в том же платье, что и днём, только телогрейку сняла и волосы распустила. Лицо бледное, глаза красные — видно, плакала недавно.

— Иван Павлович, — сказала она тихо. — Входите.

Каюта у неё была маленькая, третьего класса, но чистая и уютная. На столе горела керосиновая лампа, рядом лежал раскрытый блокнот и карандаш. Лена села на койку, поджав под себя ноги, и посмотрела на гостя с надеждой и тревогой.

— Иван Павлович, что же это… как…

— Мы думаем сердце. Инфаркт.

— Джефф… он был здоровым, сильным. Он никогда не жаловался. Даже когда мы поднимались по трапу, он бежал впереди и смеялся.

— Бывает, Леночка, — мягко сказал Иван Павлович, присаживаясь на табурет у стола. — Внезапная остановка сердца. Никто не застрахован. Даже молодые, здоровые люди иногда уходят внезапно. Переутомление, скрытая патология, стресс. А у него, сами знаете, работа нервная, командировки, перелёты…

— Он говорил, что хочет жить в России, — сказала Лена, и голос её дрогнул. — Говорил, что здесь настоящая жизнь, настоящие люди. И пароходы… он так любил пароходы.

— Я знаю, — кивнул Иван Павлович. — Знаю. Но теперь уже ничего не изменишь.

Он помолчал, потом достал из кармана пузырёк с валерьяновыми каплями.

— Вот, Леночка. Выпейте капель двадцать на стакан воды. И ложитесь спать. Завтра будет новый день, и сил вам понадобится много.

Лена взяла пузырёк, посмотрела на него, потом на гостя.

— Спасибо, Иван Павлович, — тихо сказала Лена. — Вы… вы очень добрый.

— Профессия такая. Спокойной ночи, Леночка.

— Спокойной ночи.

Он вышел в коридор, притворил за собой дверь. Постоял минуту, прислушиваясь — из-за двери не доносилось ни звука. Хорошо. Девушка успокоилась, выпьет капли и уснёт. Завтра будет легче.

Иван Павлович прошёл по коридору, спустился по трапу на палубу. Ночь была тёмная, холодная, ветер стих. Пароход стоял и только ходовые огни мерцали в темноте, отражаясь в чёрной воде.

Он постоял у фальшборта, глядя на берег, где в тумане угадывались огни невидимого города. Потом повернулся и пошёл в свою каюту. Осмотр веще американца запланировал на завтра — сегодня уже не оставалось сил.

* * *

Стук в дверь раздался, когда за иллюминатором только начинало сереть. Раннее, ещё не проснувшееся утро вступало в свои права медленно, нехотя, будто тоже не выспалось. Иван Павлович открыл глаза, не сразу понимая, где находится, — тяжёлый сон без сновидений отпускал его с трудом.

Стук повторился — настойчивый, требовательный.

— Иван Павлович, — раздался приглушённый голос. — Откройте. Это капитан.

Доктор сел на койке, провёл рукой по лицу. Ланской на нижней полке даже не шелохнулся — спал мёртвым сном, укрывшись одеялом с головой.

— Иду, — отозвался Иван Павлович.

Он накинул халат, щёлкнул замком. Буров стоял на пороге — хмурый, небритый, с красными глазами, в помятом кителе, накинутом поверх сорочки. Видно было, что человек не сомкнул глаз всю ночь.

— Войдите, Степан Лукич, — пригласил Иван Павлович, отступая в сторону. — Только тихо, коллега спит. Случилось чего?

Капитан перешагнул порог, присел на табурет у стола. Молчал минуту, собираясь с мыслями. Потом заговорил негромко, будто боялся разбудить Ланского:

— Я всю ночь не спал, Иван Павлович. Всю ночь. Ворочался, думал. Американец этот… мёртвый американец на моём судне. Иностранец. Приглашённый специалист. Понимаете, что это значит?

— Понимаю, — кивнул Петров. — Хлопоты. Бумаги. Проверки. Вы вчера говорили.

— Хлопоты? — Буров усмехнулся, и в усмешке его была горечь. — Хлопоты — это мягко сказано. Скандал будет, Иван Павлович. Да меня же с потрохами сожрут. На пароходстве, в губернии, в Москве… А если ещё газетчики…

— Я понимаю, Степан Лукич.

— Вот, — капитан выдохнул, будто гора с плеч свалилась оттого, что его услышали. — Вот поэтому я и пришёл. Вы — врач. Вы осматривали тело. Скажите официально, по-документальному: что с ним? Сердце? Или что-то другое?

— Похоже на сердце, — осторожно сказал Петров.

— Вот! — Буров оживился, подался вперёд. — Вот это и напишите. Бумагу. Официальную. Что осмотрели, что следов не нашли, что смерть наступила в результате сердечного приступа. Поставьте подпись. Мне будет спокойней. И если кто спросит — есть документ. Врачебное заключение.

— Это не официальный документ будет, Степан Лукич.

— Все лучше чем вообще ничего. А вы, Иван Павлович, человек в Москве высокой должности, документ за вашей подписью авторитет будет иметь. Да и на меня наседать меньше будут.

Иван Павлович помолчал. Не хотелось ему писать бумагу. Не хотелось ставить подпись под тем, в чём не был уверен до конца. Но капитан смотрел на него с такой надеждой, с такой мольбой, что отказать было невозможно.

— У нас же нет условий для полноценного осмотра, — сказал он. — Ни лаборатории, ни рентгена. Я могу ошибаться.

— А вы не ошибайтесь, — сказал Буров. — Вы просто напишите то, что видели. Что следов нет. Что тело не повреждено. Что синяков там нет, ран от ножей и пуль и прочего. Просто бумага, что американца этого не убили. Внешний осмотр профессионала. Остальное — дело вскрытия. А пока… пока мне нужна бумага, Иван Павлович. Чтобы я мог спать спокойно. Чтобы команда не шепталась. Чтобы пассажиры не паниковали.

— Хорошо, — сказал Иван Павлович после долгой паузы. — Хорошо, Степан Лукич. Я напишу.

— Спасибо, — капитан встал, протянул руку. — Спасибо вам, Иван Павлович. Век не забуду.

— Не за что, — ответил доктор, пожимая жёсткую, горячую ладонь. — Только вы уж постарайтесь, чтобы в Нижнем всё тихо прошло. Без скандала.

— Постараюсь, — пообещал Буров. — Честное слово, постараюсь.

Он вышел. Иван Павлович прикрыл дверь, подошёл к столу, достал из саквояжа лист бумаги, чернильницу, перо. Присел, подумал.

Ланской заворочался на нижней койке, приподнял голову.

— Чего капитан хотел?

— Бумагу просил. Официальное заключение. Что американец умер своей смертью.

— И вы согласились?

— А что мне оставалось? — доктор обернулся.

Ланской крякнул, уронил голову на подушку.

— Пишите, — сказал он глухо. — Пишите, Иван Павлович. Только уточните в протоколе, что это внешний осмотр. И допишите — предварительный. Чтобы потом и к вам меньше вопросов было.

— Это естественно.

— Но писать буду не сразу. Еще раз хочу осмотреть тело. Вдруг чего пропустил? Для собственного успокоения.

Доктор начал собираться.

— Иван Павлович, постойте, — окликнул его Ланской. — Знаете что, я пожалуй с вами пойду. На всякий случай.

Оделись молча, наскоро. Бурова нашли возле каюты — пыхтел сигаретой. Капитан без лишних расспросов повёл по коридору, вниз по трапу, потом снова по коридору — к холодному складу. Отпер дверь тяжёлым ключом, пропустил докторов вперёд.

В складе было холодно. Свет проникал только через маленький зарешеченный иллюминатор под самым потолком, да капитан подсвечивал керосиновым фонарём.

Тело Джеффа Симмонса лежало на том же месте, между ящиками, укрытое брезентом. Буров отвернулся, встал у двери, давая докторам пространство для работы.

Ланской помог снять брезент.

Иван Павлович присел на корточки, начал осмотр. Сначала — лицо. Всё то же спокойное, умиротворённое выражение, глаза закрыты, губы сомкнуты. Бледность — но трупная, естественная. Ничего подозрительного.

— Помогите перевернуть, — попросил он.

Они вдвоём осторожно приподняли тело, повернули на бок. Спина чистая. Затылок — без повреждений.

— Клади обратно.

Осмотрел руки — длинные пальцы, чистая кожа. Ногти — без следов.

И вдруг Иван Павлович замер.

— Постой…

Он осторожно приподнял веко.

— Петр Савелич, вчера вы глаза его осматривали?

— Я, — кивнул Ланской. — А что там?

— А сами гляньте.

Зрачок был огромным — расширенным до предела. Чёрный, глубокий, неподвижный. Второй глаз — то же самое.

— Расширены, — сказал он. — Сильно расширены. Признаться, я вчера не обратил на это внимания — слишком темно было в каюте, ночь все-таки, да и не на зрачки смотрел, а на белки — кровоизлияние проверял. Мое упущение. Такие зрачки не характерны для сердечного приступа.

— И для инфаркта, — кивнул Иван Павлович.

Он взял руку Симмонса — кожа была сухая. Слизистая губ — тоже сухая, почти потрескавшаяся.

— Тахикардия, — пробормотал он. — Расширение зрачков, сухость кожи, сухость слизистых… Это похоже на отравление.

— Отравление? — подал голос капитан. — Иван Павлович, как же я не хочу слышать эти слова у себя на корабле!

Иван Павлович и сам не хотел этого, но пока картина вырисовывалась не радостная.

— Чем отравили? — спросил Ланской.

— Пока не знаю.

Иван Павлович наклонился над лицом, осторожно приоткрыл рот. И замер.

На языке, у самого корня, лежал маленький тёмный листик. Свёрнутый трубочкой, чуть влажный. Иван Павлович вытащил пинцетом, поднёс к свету.

— Чаинка? — предположил Ланской. — Мало ли, пил перед смертью чай, листик прилип…

Иван Павлович покачал головой. Он повертел листик в пальцах, понюхал. Запах был слабый, травяной, но не чайный — какой-то другой, с горьковатой ноткой.

— Не похоже чай, — сказал он.

И снова заглянул в рот, тщательно осмотрел слизистую. На внутренней стороне правой щеки, почти у самой челюсти, увидел маленькую чёрную ягодку. Сморщенную, сухую, похожую на горошину. Она застряла между зубом и щекой — незаметная, если не искать специально.

Иван Павлович осторожно извлек её, положил на ладонь. Ягодка была чёрной, блестящей, с твёрдой кожицей. В своей практике он такое уже встречал — на пятом курсе мединститута.

— Что это? — осторожно спросил Ланской.

— Белладонна, — ответил Иван Павлович, и голос его стал глухим. — Теперь уже точно — американец наш умер не от сердечного приступа. Его отравили.