Прощаясь, капитан обвел нас тяжелым взглядом:

— О том, что американца убили, знаем пока только я и вы! И мне кажется, будет лучше, чтоб об убийстве не знал больше никто. Кроме убийцы, разумеется.

— Или — убийц, — негромко заметил Ланской.

— Да уж, только этого нам и не хватало, — Иван Павлович задумчиво потер переносицу и покачал головой. — Ну, раз мы трое знаем правду… Так наметим план дальнейших действий!

— Да-да, конечно, — хмуро кивнул Буров. — Прошу после завтрака в мою каюту. Там все и решим.

Известие о смерти Симмонса, конечно же, всколыхнуло весь пароход. Эту печальную новость только и обсуждали — и в салоне первого-второго классов, и в буфете, в бильярдной, в столовке третьего класса…

Несмотря на заверение капитана, официально подтвержденного мной и Ланским, народ в большинстве своем в скоропостижный инфаркт не очень-то верил, связывая смерть инженера с той самой заразной болезнью, от которой маялись в изоляторе зараженные матросы.

Снова начал буянить товарищ Лобзиков, круглолицый толстяк лет срока пяти, письмоводитель из Рыбинска, упорно именовавший себя ответственным работником. На этот раз он нашел себе компанию в виде председателя речного профсоюза Ермолина и его дородной супруги, немедленно потребовавших от капитана высадить их на ближайшей же пристани!

Степан Лукич, конечно же, ответил категорическим отказом: во-первых, он вовсе не собирался нарушать установленный карантин, а во-вторых, судно-то стояло на ремонте и никуда не двигалось.

Подзуживаемый Лобзиковым и собственной супругой Ермолин все же не угомонился и обещался подать на имя «товарища капитана» официальную бумагу, по которой должно быть принято «важное процессуальное решение»!

Сразу после завтрака, на палубе к доктору подошел Ефим Якименко:

— Жаль американца! Хороший человек был… И республике бы нашей помог! Эх… Инфаркт, говорите?

— Да, инфаркт, — Иван Павлович коротко кивнул. — Так бывает, даже у молодых и вроде бы вполне здоровых. Внезапно!

— Все ж народ в это не верит, — закурив, покачал головой Ефим. — Говорят — зараза. Боятся! Как бы бучу не подняли. Есть, знаете ли, деятели!

— Вы про Ермолина с Лобзиковым?

— Про них… — выпустив дым, Якименко посмотрел вдаль, на маячивший в тумане берег: мрачные утесы, поросшие хмурыми елями и бурым осенними редколесьем. — Ну, вот и куда тут этих дурачин высадить? Ведь пропадут! Что же они, не видят что ли? Починим машину, тронемся… А там недолго уж — дня три-четыре. И все!

— Да уж, — доктор согласно кивнул. — Вечером капитан еще раз выступит, разъяснит. И старпом.

— От безделья все это, — докурив, убежденно промолвил парень. — Вот взять нас… Мы кочегарили… кочегарим… И товарищи военные… в таких чинах! — а тоже момент понимают. Караульную службу организовали, несут… Вот это я понимаю — красные командиры! А этих бюрократов, вроде Лобзикова, никак понять не могу. Панику разносят, ноют, воду мутят! Кто же их на руководящую-то работу направил? Как так? Эх, не все еще у нас в партии хорошо! Ничего… Мы, рабочий класс, все постепенно исправим! Ведь так?

— Конечно, Ефим! — поддержал Иван Павлович. — Именно так и будет. Сейчас же… надо народу разъяснять ситуацию. Да, американский инженер умер — прискорбно! Да, у некоторых — подозрение на тиф… Но ведь зараза локализована! Карантин установлен. Оснований для паники нет! Ну, вот хоть кто-нибудь еще заразился?

— Да, вроде, нет…

— Вот!

— Ох, товарищ доктор! Вы б не меня агитировали… а вон тех…

— Так надо нам вместе выступить! В поддержку капитана и всех наших действий. Еще раз все разъяснить! — Иван Павлович вдруг улыбнулся. — Выступите? Ну и Лена Уточкина вам поможет. У нее язык бойкий — все ж журналист.

Леночку нужно было выводить из ступора как можно скорее, смерть Джеффа подействовала на нее как-то уж слишком сильно. Впрочем, можно было понять — за последнее время они весьма сильно сблизились. Может быть, Ланской, намекая на их отношения, был в чем-то и прав.

— Так ты с Леной поговоришь, Ефим? Только учти, она очень переживает. Как, наверное, и все…

— Да нет, не все, — Якименко нахмурился и пригладил усы. — Есть некоторые… которые даже рады! Ну, из-за Лены, понимаете?

— Вполне! — щурясь от выглянувшего из-за туч солнца, кивнул Иван Павлович. — Ефим… ты сказал — некоторые? То есть, не один?

— Хо! Конечно же, не один! — Ефим раскатисто расхохотался, поправив прикрепленный на куртку красный пролетарский бант. — Леночка тут многим голову вскружила! Нет, девчонка-то она хорошая, правильная… Просто некоторые товарищи много о себе мнят!

— Интересно, кто? — как бы между прочим уточнил доктор. Он уже давно собирался об этом спросить, да все никак не мог уловить подходящий момент. И вот, наконец, такой момент представился.

— Да хоть Коноплев, Федька, — Якименко пожал плечами. — Ну, чернявый такой, на цыгана похож. Да вы, верно, видели… Тоже в Сормово, на завод. Профессии никакой толком нет — а туда же! Строит из себя рабочую косточку. К Лене, вон, подвалил — будьте нате! Только она его отшила. Как и Трегубовича.

— Кого?

— Трегубович, Антон, из Костромы. Станочник. Там у него с начальством что-то не срослось, вот он и подался в Сормово, — пояснил Ефим. — Хорошие станочники везде нужны! Но, Трегубович наш парень, рабочий! Хотя за Леночкой — да-а… Приглянулась она ему сильно… Да многим… Ладно, пойду я, Иван Павлович. Говорите, выступить? Ну, подумаю, чего ж. А за Леной — зайду.

Ланской уже дожидался меня невдалеке от капитанской каюты.

— Ну, где вы ходите, Иван Палыч? Договорились же!

Повернувшись, он постучал в дверь.

— Входите! — послышался суровый голос.

Обстановка внутри была спартанская. Обычная двухъярусная койка, небольшой диванчик, кресло, стол, этажерка с журналами и книгами. Какие-то лоции, справочники… На стене — барометр и две картины с парусниками.

— Садитесь, товарищи, — Буров кивнул на диван. — Приступим! Правда, не знаю толком, с чего начать…

— С причины, Степан Лукич, — скромно подсказал доктор. — Установим причину, гораздо легче будет убийцу искать.

— Если мы вообще его найти успеем, — мой коллега скептически усмехнулся.

— Да, если успеем… — капитан потеребил седые усы и резко вскинул голову. — Хорошо бы успеть!

Ну, ясно, что хорошо бы… И для отчета, и для мнения начальства… для всего хорошо.

— Понимаете, обидно мне, — вдруг пояснил Буров. — Очень обидно! На моем судне — и такое! Стыд! Вот и хотелось бы разобраться самому… Насколько время позволит.

— Кстати, а сколько у нас времени? — Ланской покусал усы. — Три дня? Неделя?

— Думаю, дней пять есть, — отозвался капитан. — Пока машина — ремонт. Потом в пути… Условия, сами видите, какие! Туман, быстро не пойдешь. Так что где-то так и выходит.

— Понятно, — Петр Савельевич хмыкнул и посмотрел в иллюминатор, на затянутое серыми облаками небо. — Значит, пять дней. Так, говорите, причины? Прямо ума не приложу… Разве, как говорят французы — шерше ля фам?

— Имеете в виду Лену Уточкину?

Ланской ничего не ответил, лишь недобро прищурился, с этаким напускным цинизмом, словно бы Леночка была не журналисткой и вообще порядочной девушкой и комсомолкой, а какой-то феей разврата, упаси, Господи! Вот, зря он так…

— Для ухаживания за девушкой, уважаемый Петр Савельевич, нужно время, — скручивая самокрутку, негромко протянул капитан. — И для ревности — чтоб созрела — тоже. Или, полагаете, что все могло устроиться за день-другой?

— А почему бы и нет? — Ланской с деланным безразличием повел плечом. — Общество у нас на пароходе закрытое, свободного времени до черта! Чем еще и заняться-то, как не ухаживаниями? И этой вот самой ревностью! Тем более, девочка красивая… свободная…

Ну, далась ему Леночка!

— А я вот думаю, что машина и инженер — звенья одной цепи! — потер переносицу Иван Павлович. — Устроили диверсию, испортили машину. Американец взялся чинить…

Буров одобрительно покивал:

— Механик сказал — парень знающий, дельный…

— Вот! И я про то же, — продолжал доктор. — Может, поэтому его и убрали? Чтоб не помогал. И пропавший Николаев… А вдруг он никуда и не пропадал? Не сиганул в Волгу, а отсиживается где-то на пароходе? Имеет сообщников! Они его укрывают, помогают, кормят.

— Ну вы и скажете, Иван Павлович! При всем уважении…

Резко махнув рукою, Степан Лукич сунул в рот набитую махрой самокрутку и вытащил из кармана спички… Правда, не закурил, пожалел гостей — уж больно забористой была капитанская махорка.

— «Амазонка» не такое уж большое судно, — аккуратно положив самокрутку на стол, Буров скептически усмехнулся. — И народу нынче на ней мало — меньше сотни. Если б кто где скрывался — давно б обнаружили, доложили… Не-ет!

— Так, а если все же — сообщники? — не отставал доктор.

— Полагаете — из команды? — капитан скривился, как от зубной боли. — Вот уж вряд ли! Хотя… некоторых я и не знаю толком. Поговорю со старпомом и боцманом.

— По рации о поломке сообщили? — вдруг поинтересовался Ланской.

Степан Лукич потряс головой:

— Какая рация? Такие утесы кругом! А мощные радиостанции у нас лишь в Нижнем да в Ярославле! Далековато… На остальных пристанях — не на каждой! — мелочь, вот, как у нас.

— Так, может, послать кого с сообщением? — неожиданно предложил Петр Савельевич.

Капитан гулко расхохотался:

— На лодочке предлагаете? Или пешком? Так мы раньше него прибудем.

— Ах, ну, да, ну да, — заметно смутившись, Ланской потеребил бородку. — Я просто думаю — что еще сделать-то?

— А что тут думать? — поднявшись на ноги, Буров по-хозяйски прошелся по каюте. Его мощная фигура с широкими плечами и обветренное, с тяжелой челюстью, лицо, обрамленное седой бородою, невольно внушали уважение. — Починимся да пойдем потихоньку! А убийцу мы с вами будем искать… Осторожно и методично. Да-да, именно так!

В дверь неожиданно постучали. Вошел старший помощник в щегольском белом кителе, в котором частенько ходил, когда не был на вахте. Красивое — с узкими стрелочками-усиками — лицо его казалось несколько смущенным.

— Разрешите доложить, товарищ капитан? К вам делегация…

Буров удивленно вскинул брови:

— Кто-о?

— Товарищ Ермолин из профсоюза и с ним еще. Какая-то них к вам петиция…

— Что ж, пусть войдут!

Встав напротив дверей непоколебимой глыбою, капитан заложил руки за спину и искоса посмотрел на гостей:

— Я бы попросил вас чуть-чуть задержаться. Если конечно, можно…

— Да пожалуйста! — пожал плечами Ланской. — Обход мы уже провели, больных проведали. Так что — вполне… Даже интересно, что там у них за петиция?

— Входите, товарищи! — выглянув в коридор, старший помощник вежливо пригласил «делегатов» в каюту.

Первым, задрав подбородок и выпятив живот, вошел Ермолин, все в том же совеем полувоенном френче. Пухлое несколько обрюзгшее лицо его выражало уверенность в полном своем превосходстве и значимости. В руках товарищ Ермолин держал листок желтоватой бумаги с только что высохшими чернилами.

Следом за профсоюзным боссом показался круглолицый толстяк Лобзиков, тоже тот еще деятель! В сером своем пиджаке, галифе и крагах он выглядел весьма забавно, словно бы только что явился с какой-нибудь деревенской ярмарки.

Еще в делегаты взяли старичка интеллигента в длинном пальто и шляпе, и коренастого усача в черной тужурке, работника какого-то портового склада.

— Вот! — откашлявшись, недобро прищурился Ермолин. — Мы, так сказать, представители… А вот петиция! Прошу принять и дать четкий ответ как можно быстрее. Устно, а так же и письменно, в установленной советскими законами форме! Ибо мы — общественность — до глубины души возмущены всем происходящим.

Тут профсоюзник обернулся к своим за поддержкой:

— Верно, товарищи?

— Да-да, все верно! — наперебой загалдели вошедшие.

Ермолин приосанился и заважничал еще больше:

— Так что прошу, товарищ капитан!

— Что ж, глянем… — развернув петицию, Буров пробуравил ответственного товарища суровым взглядом потомственного волгаря. Настолько холодным и неприветливым, что показалось, будто в каюту ворвался промозглый ноябрьский ветер!

Ермолин невольно поежился…

— Сесть не предлагаю, сами видите — некуда… — еще раз оглядев делегацию, усмехнулся Степан Лукич. — Разрешите прочесть вслух?

— Как вам будет угодно.

— Товарищ старший помощник! Прошу… — капитан передал бумагу Мещерякову. — А то меня горло что-то хрипит… бывает…

— Петиция, — откашлявшись, глубоким баритоном зачитал старпом. — Мы, как представители пассажирского товарищества парохода «Амазонка» выражаем свое возмущение… свирепствующими на корабле опаснейшими болезнями… а так же равнодушным отношением к этому со стороны капитана, товарища Бурова… Кроме того, пароход вышел в рейс неподготовленным, что выразилось в поломке машины и затянувшемся надолго ремонте. Вызывает законные вопросы и смерть американского гражданина, так же случившаяся на «Амазонке»… Гхм.

Старпом снова откашлялся и продолжил:

— Мы, как представители пассажирской общественности, требуем следующего. Первое: немедленно починить машину. Второе: высадить всех опасно зараженных больных в ближайший фельдшерский пункт. Третье: как можно быстрее связаться по радио с портом Нижнего Новгорода и вызвать быстроходный катер для эвакуации пассажиров. Четвертое: запретить нахождение на палубе первого класса пассажиров из третьего, как возможных заразителей…

— Кого-кого? — не выдержал Иван Павлович.

Отвлекшись от чтения, Мещеряков недоуменно пожал плечами:

— Заразителей! Тут так написано.

Ермолин обдал доктора уничижительно-презрительным взглядом и оттопырил нижнюю губу, от чего стал сильно похожим на представителя выродившегося рода Габсбургов.

— Продолжайте, Аркадий Юрьевич! — скрипнув зубами, недобро прищурился капитан.

— В случае невыполнения законных требований оставляем за собой право на игнорирование всех распоряжений капитана парохода «Амазонка» товарища Бурова, а так же на иные действия. В дальнейшем же будем ставить вопрос в пароходстве: о соответствии товарища Бурова своей должности… Все, товарищ капитан!

— Хорошо, — хмыкнув, Степан Лукич пригладил седую шевелюру. — Отвечаю по пунктам. Первое. Машину мы чиним, прилагаем к этому все усилия. Если кто-то из товарищей делегатов может в этом помочь и что-то ускорить — пожалуйста! Против не будем… Есть механики?

— Причем тут механики? — взвизгнув, Лобзиков трусливо спрятался за спины остальных.

— Тогда я продолжу… — повел плечом капитан. — Итак, второй пункт. Высадить всех больных в фельдшерский пункт где-то на берегу не представляется возможным из-за отсутствия такового.

— Но, будет же по пути! — профсоюзник наклонил голову и задышал тяжело, словно бык, почуявший где-то невдалеке яловую телку.

— Предлагаете нарушить карантин? — тут же выступил Иван Павлович. — Ну, товарищи… Это, знаете ли, чревато!

— Но-но! Вы это… не ностальгируйте! — поежился Ермолин. — Ничего такого мы не имели ввиду. Так что не ностальгируйте и не угнетайте обстановку!

Делегаты опасливо попятились.

Иван Павлович едва сдержал усмешку. Похоже, товарищ Ермолин, как многие советские бюрократы, совершенно не знал значения некоторых слов, употребляя их лишь для пущей важности.

— Пункт третий, — невозмутимо продолжал Степан Лукич. — Связаться по радио мы пока что ни с кем не можем, ввиду маломощности передатчика. Вызывать же катер нет никакой нужды — в любом случае мы дойдем быстрее. Четвертый же пункт… это, товарищи, шовинизм и барство!

— Вы… вы… не угнетайте, товарищ Буров! Не угнетайте! — дернулся Ермолин. — А то мы сами… угнетем!

— Далее, — капитан осади его одним взглядом. — А далее, товарищ, прямые призывы к бунту! А бунт на корабле сами знаете — нарушении всех законов!

— Не носта…

— Попрошу не перебивать! — Буров не повышал голоса, но «делегаты» сразу же присмирели. Даже Ермолин.

— Во избежание бунта и прочих эксцессов, — буднично продолжал капитан. — Я, капитан пассажирского судна «Амазонка» Буров Степан Лукич… данной мне советскими законами властью приказываю… Взять бунтовщиков под арест до конца рейса! Товарищ старший помощник, прошу исполнять!

— Есть, товарищ капитан! — вытянулся помощник.

— Как… как — под арест?

Пухлое лицо Ермолина налилось кровью. Остальные его сотоварищи, наоборот, побледнели, а Лобзиков даже попытался незаметно просочиться в дверь… Однако же, неудачно.

— Сопроводите арестованных в курительный салон, — все с той же невозмутимостью распорядился Степан Лукич. — А если попытаются противодействовать, приказываю применить силу. Зовите матросов, Аркадий Юрьевич!

Мещеряков снова вытянулся:

— Граждане! Попрошу!

— Ну-у… я этого так не оставлю! — неожиданно тонким голосом закричал профсоюзник. — Я, знаете, не кто-нибудь! Я — ответственный работник! Ишь, ностальгируют они… Узнаете еще! Я… Я с самим товарищем Томским знаком! Председателем ВэЦэЭсПэЭс!

— Я тоже Михаила Павловича знаю, — неожиданно улыбнулся доктор Петров. — Приходилось по работе встречаться. Кстати, он как-то сетовал — развели мол, в Поволжье, гнилой тред-юнионизм!

— Вы это… угнетаете…

Слово «тред-юнионизм», судя по всему тоже не было хорошо знакомым товарищу Ермолину, но он явно что-то такое слышал… и считал опасным.

— Комиссию к вам скоро пришлют, — как бы между прочим, продолжал Иван Павлович. — Из Москвы. Проверить, как там у вас дела с развитием рабочей демократии, с кумовством… Поди, все кругом свои да наши? Родственники-свойственники? А? Ничего, комиссия разберется!

При этих словах Ермолаев заметно сник и, опустив плечи, покорно поплелся по коридору вместе со остальными арестованными.

— Ну, Иван Павлович — сильно! — одобрительно усмехнулся Ланской. — А про родственников Ермолина откуда знаете?

Доктор пожал плечами:

— Так… предположил…

В дверь снова постучали:

— Товарищ капитан?

— А! Василий Кузьмич! Заходи… Что у тебя?

В каюту вошел небритый здоровяк в торчащей из-под синей робы тельняшке и со свистком на шее — боцман.

— Там это, товарищ капитан… — как многие в Поволжье, боцман сильно напирал на «о». — Инцы… Инсты…

— Инцидент! — помог Степан Лукич.

— О! Он самый! А короче — драка!