Ланской… Петр Савельевич Ланской, другу, товарищ и коллега — агент бывшего КОМУЧа, эсеровский шпион и безжалостный убийца⁈ Это просто не укладывалось в голове.
Сославшись на дела, Иван Павлович специально припозднился на ужин, чтобы не встречаться взглядом с коллегой. Конечно, и в бильярдную тоже не пошел…
Но, ведь, ближе к ночи Петр Савельевич явится в каюту. Правда, можно притвориться, что крепко спишь. Ну, а завтра?
А завтра, все по-хорошему, уже придем в Нижний! Крайний срок — послезавтра с утра.
Укрывшись от всех в медпункте, доктор принялся размышлять, для наглядности рисуя на листке бумаги чертиков простым «черновским» карандашом. Кстати, у Ланского — «Штеблер», которым была напфисана анонимка на старпома. И, скорее всего, Петр Савельевич врет, что взял карандаш в салоне. Не-ет! Это его личный… свой…
Изобразив очередного чертика, Иван Павлович вдруг подумал — а что вообще он знает о своем коллеге?
Сорок девять лет. Санитарный инспектор при транспортном отделе Наркомздрава. Едет в Москву с пакетом санитарных предписаний и отчетами о вспышках тифа. Бывший военный врач, имевший доступ к закрытым противоэпидемическим материалам. Сам Ланской называл себя человеком «между мирами». Не дворянин, но образованный; не чекист, но связан с властью; не ученый-кабинетник, а практик, видевший фронт, тиф, лагеря, эшелоны смерти…
Все так… Но, если все же коллега не тот, за кого себя выдает, то… Что здесь правда, а что — нет?
Потерев переносицу, доктор попытался понять — что такого несуразного в биографии Ланского? Кстати, та была известна лишь с его слов. Да и «биография» — слишком уж громко сказано. Так, кое-что рассказал, как бы между прочим… и довольно-таки скупо.
И все ж таки… К чему можно придраться, если уж действовать по принципу «каждое лыко в строку»?
Итак… не дворянин… Однако, ловко играет в бильярд! И видно что давно научился. А где бы мог научиться разночинец? Далее… Ланской что-то говорил такое, совсем недавно… Черт, что же, что?
Доктор потер виски и вдруг улыбнулся. Вспомнил! Про Ната Пинкертона зашел разговор… и… И Петр Савельевич сказал, что зачитывался приключениями знаменитого сыщика в корпусе. В корпусе! В кадетском?
И еще был о книжках разговор… Об индейцах. Ланской еще вспоминал, как в детстве строил вигвамы в имении. В имении! Значит — помещик? Тогда логичнее было бы служить «белым», а не эсеровско-меньшевистскому КОМУЧу! Хотя, нынче все так перемешалось, что не знаешь, кто и где! Бывший царь вон, целый таксопарк открыл… Частный перевозчик!
Так… Иван Павлович покусал губы. Теперь — к главному. Причины убийства американского инженера ясны из случайно попавшегося письма. Мог ли Ланской подставить Праскухина с этой его беладонной? Вполне! Как и старпома с габардиновыми штанами! Взять у того же боцмана ключи… Как брал от кладовки… А вот это проверить! Спросить!
Далее… Зачем агенту убивать Ермилина? Ну, тут понятно — подкинуть пузырек и отвести подозрения от себя. Мог ли? Мог. Имел все возможности! Он же считался своим… Мало того — был посвящен во все секретные дела! Чем и пользовался…
Что еще? Иван Павлович нарисовал рогатого черта и усмехнулся — художник из него был тот еще! Ланской же… Зачем он хотел убить Леночку? Тоже ясно. Слишком уж активно вела себя журналистка, вполне могла о чем-то догадаться, выйти на след, пусть даже и случайно…
И все же, какой гад! Устранить девушку… просто так, на всякий случай! Это железные нервы надо иметь. Впрочем, Петр Савельевич как раз такой и есть — железный. Если он вообще Петр Савельевич. И — Ланской ли? Ну, придется пока так называть.
Несчастный беспризорник Мишка Морозов… Тут яснее ясного. Видел агента в момент избавления от улик. Пусть и со спины. Да еще и хвастал, что может узнать. При всех, в бильярдной… Ланской тоже слышал. И немедленно принял меры. Хитро все рассчитал… Ишь ты, любовную записочку выдумал, духи… Эх, Мишка, Мишка… Меньше бы болтал, дольше бы жил!
Теперь — к загадкам. Попавший пьяница Николаев. Он тоже убит? Был как-то связан с Ланским? И тот заставил его убрать кочегара и испортить машину? Или Петр Савельевич сам испортил… Как и — чуть позже — гребное колесо… Зачем? Тянул время! Связной — бакенщик — вовремя не явился, вот и тянул. А когда бакенщик появился — уже можно было спокойно плыть дальше… Вот с письмом, конечно, вышло не очень! Подставился, что и говорить. Ну да тут — случай, дело непредсказуемое.
Так… теперь — пиджак. Был ли у Ланского пиджак из темного габардина? Да, вроде бы, серый только… Ну да, серая пара… Нет, еще, кажется, темная курочка была… Вот тут бы хорошо прояснить…
Черт! А если — зря все? Если Петр Савельевич вообще ни при чем? Просто надежный хороший человек, никакой не шпион и не убийца…
Но, ведь — пиджак-то он выбросил! И на своего коллегу покушался…
Рассказать обо всем капитану? Посоветоваться… Эх, еще бы хоть один штрих. Для пущей уверенности.
Штрих…
Ждать, пока он снова не попытается убить Леночку? Цинично ловить «на живца»? Ну, это уж слишком. Да и Ланской не дурак, знает, что девушка под наблюдением. Так что себе дороже выйдет.
С недавних пор, а, точнее сказать, с момента невольного ночного купания, Леночку Уточкину плотно опекал старший помощник Мещеряков. И нельзя сказать, чтобы журналистка тяготилась этой опекой, пусть даже это и вызывало недобрые ухмылки Коноплева и Трегубовича. Бурную деятельность свою девушка не прекратила, а наоборот — пустилась в расследование со всеми силами, явно спеша доделать задуманное до окончания рейса.
Погруженный в раздумья, Иван Павлович явился на ужин одним их последних, и, скушав без особого аппетита яичницу с горошком и ветчиной, запил холодным чаем. Товарищ Ланской, как пояснил стюард, сразу после ужина отправился в бильярдную.
Что ж, тем лучше… Иван Павлович потер переносицу, подумал — не поделиться ли всеми своими подозрениями с капитаном? Или, все-таки, рано? Да нет, не рано, ведь не сегодня-завтра уже и Нижний Новгород, конец затянувшегося пути.
— Иван Павлович, вот вы где! — прервал думы звонкий голосок журналистки. — Все еще ужинаете? А я везде вас ищу!
Девушка выглядела взволнованной… и довольной. Поверх короткого темно- голубого платья с низкой талией и отложным матросским воротничком был накинут модный жакетик, явно перелицованный из мужского пиджака.
— Помните, я все хотела составить полную раскадровку? — Леночка уселась рядом, за стол, поедая доктора взглядом. — Кто там где стоял… Так вот! Я ее, наконец, сделала! Таки да!
— Как, как вы сказали? — несколько изумился Иван Павлович. Последнее выражение было для журналисточки как-то не очень характерно. Верно, нахваталось от кого-то…
— А что я сказала? Ах, это… — барышня расхохоталась, сверкнув изумрудами глаз. — Так тут ведь, Иван Павлович, с кем поведешься! Нет, еврейских «местечек», насколько я знаю, на Волге нет. Ну, тех, о которых писал Шолом Алейхем. «Тевье-молочник» и прочее… Местечек нет. Но, люди-то есть! И — очень хорошие люди. Вот хоть товарищ Штильман, чертежник с нашей Сормовской верфи! Он-то мне и помог… Все вспомнил, все по местам расставил! Ну так — глаз-алмаз! На то и чертежник. Да такой, что получше иного инженера будет!
— Ну-ну-ну! — обрадовался доктор. — Рассказывайте же, Лена, рассказывайте! Заинтриговали, что и говорить.
— Прям здесь?
— Ну, а что? Никого посторонних нету… Если, конечно, товарищ Мещеряков не припрё… внезапно не пожалует.
— Не, не пожалует. У него сегодня — вахта! — Леночка хлопнула в ладоши. — Вот тоже — хороший человек оказался. А я ведь была готова его убить! Нет, честное пролетарское! Ну да нынче не о нем речь… Иван Павлович! А давайте Рувима Генриховича позовем! Он вам все очень четко расскажет… разложит, буквально по полочкам…
— Рувима, э…
— Ну, товарища Штильмана! Чертежника.
— А-а-а!
— Так я сейчас сбегаю, позову?
Не дожидаясь ответа, журналистка вскочила на ноги и тут же унеслась прочь. Иван Павлович лишь головой покачал. Хоть ему не было еще и тридцати, однако, по сравнению с нынешней молодежью — молодежью Гражданской и НЭПа — доктор почему-то считал себя старым! Наверное, потому что не испытывал такую искреннюю наивность и тягу ко всему новому. Его поколение, поколение двадцать первого века, все же было куда более прищемленным, прагматичным, циничным… Каждый — сам по себе. Какие уж там мечты о всеобщем народном счастье! А у этих… вот у этих — у Леночки, у той же Ани, у студенток-крестьянок — такие мечты имелись! И они в них верили.
Вот этой общности, этой искренней вере, Иван Павлович по-настоящему завидовал! Доброй белой завистью. И был сейчас очень рад, что он ему довелось жить в это время! Жить, а не прозябать, по мере сил участвуя в строительстве нового мира. Который, как доктор надеялся, простоит вовсе не семьдесят лет, а гораздо, гораздо больше! Ибо сей, нарождающийся прямо на глазах, новый — именно новый! — мир был куда как добрее и лучше, нежели тот… настоящий.
Приятно было сознавать, что и он, доктор Петров — посланец из будущего! — приложил к этому руку. Да еще как приложил! Несмотря на то, что действовать приходилось сверхосторожно, в разумных пределах…
— Ну, вот и мы!
Вбежав, Леночка представила худого несколько сутулого мужчину лет сорока с узенькой мушкетерской бородкой и пышною рыжеватою шевелюрой.
— Вот он! Рувим Генрихович. Он сейчас нам все…
— Штильман! — чертежник протянул руку. Умные карие глаза его смотрели на собеседника вполне доброжелательно и серьезно. — Да мы знакомы, кажется…
— Но так, шапочно, — пожав руку, рассмеялся доктор. — Так вы, значит, помогли Леночке в реконструкции?
Штильман развел руками:
— Таки да! По мере моих скромных сил.
Кроме специфических «местечковых» словечек, речь Рувима Генриховича отличалась правильностью и хорошим слогом, он не картавил, не «окал» и не тянул слова.
— Что ж, начнем… — Штильман вытащил из кармана блокнот и вдруг хлопнул себя по лбу. — Черт! Карандаш забыл.
— Так возьмите мой! — тут же предложила Леночка. — Хороший, «Кох-и-нур»!
— «Кох-и-нур»? — чертежник поцокал языком. — Одна-ако! Такой и у нас-то не всегда сыщешь. Впрочем, ладно… Итак, Иван Павлович, смотрите… Этот вот — палуба, это — рыбаки… — делая наброски, кратко пояснял Рувим Генрихович. — Это — бедолага инженер… Лена… Вот — ваш покорный слуга! А вот здесь — камера! Вот линия захвата кадра… Вы не думайте, я здесь все точно рассчитал… По просьбе товарища Уточкиной.
— Не сомневаюсь! — кивнув, доктор хохотнул и потер руки.
— Итак, кто же угодил в кадр? — окинув всех заговорщическим взглядом, продолжал Штильман. — Лена, рыбаки… а за ними — как раз на глубине резкости — ваш коллега, доктор Ланской… и с ним — мой сосед, товарищ Николаев… бывший слегка навеселе.
— Вы… Вы знали Николаева? Ну, того, кто пропал? — Иван Павлович вскинул брови.
— Не то, чтобы очень хорошо. Но, знал, да… Он ведь в соседней каюте жил. С товарищами.
— И, значит, Николаев стоял рядом с Ланским?
— Не просто стоял. Они о чем-то беседовали… — Рувим Генрихович потряс бородкой. — И еще мне показалось, будто они хорошо знакомы. Понимаете, товарищ Ланской что-то вроде как выговаривал Николаеву, в чем-то укорял. Верно, упрекал в увлечении Бахусом. А Николаев оправдывался.
— Вы ничего не путаете, дорогой товарищ? — чуть помолчав, переспросил доктор. — Точно так все и было?
— Выглядело именно так! Я ведь чертежник… Привык к точности! — засмеявшись, Штильман вдруг подмигнул журналистке. — Хороший у вас жакетик! Не у моего дядюшки перешивали?
— Нет, это я сама! — девушка довольно улыбнулась и приосанилась. — А кто ваш дядюшка?
— Как, вы не знаете Самуила Фридмана? — брови чертежника изумленно поползли вверх.
— А! — хлопнув в ладоши, Леночка тряхнула головой. — «Фридман и Ко»? А сейчас — «Ателье имени Парижской коммуны»?
— Именно так, — Рувим Генрихович скромно опустил глаза. — Таки да! Знаменитый портной Самуил Ипполитович Фридман — мой родной дядя по матери! О, он знавал разные времена. Не брезговали и просто перешивать, перелицовывать… Да и сейчас еще. Я вот вижу ваш жакетик… Да! Иван Павлович…
Что-то вспомнив, Штильман быстро глянул на доктора:
— Вот ваш коллега, товарищ Ланской… Он тогда — в кадре — тоже был в перелицованной курточке. Явно перешитой из дорогого пиджака. Темный такой габардин в мелкий рубчик…
— Что-о⁈ — ахнул Иван Павлович.
— Ну, понимаете, габардин — ткань плотная, сносу нет. Тем более, цвет немаркий. Пиджак-то по нынешним временам надевают редко, берегут. На выход только. А куртку можно каждый день носить!
Что же, выходит, Ланской покушался и на своего коллегу⁈ Да, так… Но, это не точно? Хотя, кто может точно судить?
Встретившийся на палубе боцман подтвердил, что частенько давал Ланскому ключи от подсобных помещений, целую связку. Бильярдные кии почему-то частенько ломались…
Вернувшись в свою каюту, Иван Павлович улегся на койку и принялся думать, вновь и вновь пытаясь реконструировать все жуткие события, произошедшие на «Амазонке» за этот роковой рейс.
Отравление Симмонса — агент решил избавиться от слишком умного и знающего инженера. Быть может, даже предварительно с ним поговорил, не советуя ехать на верфь. Предлагал денег? Угрожал? Увы, вряд ли это когда-то станет известно. Разве что Ланской расскажет все сам. Когда прижмут… И расскажет только соответствующим органам. А, может — просто посмеется и не поведает ничего!
Симмонс и все остальные — понятно. Иван Павлович потер переносицу… Но, как же Ланской осмелился напасть на него? Не побоялся быть узнанным… Так ведь просто решил устранить! По принципу — все концы в воду. Как поступил с Николаевым. И то же самое пытался проделать с коллегой… с журналисткой, с беспризорником Морозовым. Со всеми теми, кто мешал… или даже гипотетически мог помешать, догадаться… Однако, решительный малый!
Почему Иван Павлович его не помнил? Ведь он же служил с Петром Савельевичем в одном наркомате. Должны были встречаться на совещаниях. Правда, транспортный отдел… Ланской мог быть в отъездах, и довольно часто. Но, товарищ Семашко-то доне бы его знать! Или кто-то из отдела кадров… Да, скорее всего — и знали. Как вполне добросовестного сотрудника и опытного врача.
Черт возьми! А не связан ли Ланской с той самой таинственной и всепроникающей «Конторой», которая принесла уже немало вреда? Очень может быть… Тогда у агента могло быть очень хорошее прикрытие… А как же без него-то?
Зачем Ланской ездил в Ярославль, в Рыбинск? Получать указания? Развивать шпионскую сеть? Кто помогает правым эсерам, меньшевикам? Англичане? Немцы? Да кто угодно…
Другой вопрос: если Лаской — убийца и агент КОМУЧа, находящийся сейчас на грани провала… То, что он будет делать, как себя поведет? Он же чувствует, что что-то идет не так, не моет не ощущать, как человек умный. Чувствует… Давно уже почувствовал! И начал метаться, совершать ошибки… Если убийства можно назвать ошибками! Черт… как же мерзко-то все!
Интересно, собирается ли Ланской возвращаться в наркомат? Скорее всего — да. Должность-то очень удобная. Тем более, в Москве. Вернется! При одном условия — что намеченная встреча в Нижнем пройдет гладко. Правда, Ланской знает, что о встрече известно… Известно время и место, но абсолютно неизвестно конкретное число! Одна надежда на опыт нижегородских чекистов. Которым еще нужно все сообщить… убедить!
Сообщить, да… Ведь Балахна, Сормово, Нижний уже так близко! Уже рация вполне может «добить».
А что конкретно передавать? Надо как-то кратко все сформулировать… Типа 'на пароходе вражеский агент, готовьтесь к встрече…
— Нет. Не так! — мягко поправил Буров. — Не вражеский агент, а «возможно, вражеский агент». Подозреваемый в нескольких убийствах.
— Да, так, пожалуй, лучше…
Иван Павлович посмотрел в иллюминатор. Он все же решился рассказать все капитану, ибо уже лишком многое свидетельствовало о виновности Ланского.
Буров выслушал внимательно, со многим согласился, но кое-что что принял со скепсисом — мол, в этом вопросе пока что никакой ясности нет.
И все же, в общем и целом Степан Лукич версию доктора поддержал…
— Все одно, Иван Палыч, не нам в ней теперь разбираться. На то соответствующие органы есть. Наше дело сейчас — делать вил, что все, как всегда. Что никого мы толком не подозреваем, потому как оснований нет.
— Согласен! — покивал доктор. — Это трудно, но… Если агент почувствует что-то конкретное… Он вполне может скрыться сразу же по прибытию в Нижний! Сбежит прямо с пирса.
— Верно! И наша задача — этого не допустить, — Буров вытащил из кармана кисет с махоркой. — В общем, ведем себя, как всегда. И да — надо оправить радиограмму в Нижний. Думаю, рация уже достанет… Через Балахну.
— Так идемте же! — потер руки Иван Павлович. — Пока коллега катает в бильярдной шары…
Капитан «Амазонки» и доктор первым делом зашли на мостик, за Мещеряковым. В отсутствии штатного радиста на рейсе, за рацию отвечал он. Тем более, радио там же, на мостике и находилась, в тесном закутке…
— Ну, вот… Сейчас и отправим… — надев наушники, старпом включил рацию…
Вернее, попытался включить…
— Черт побери! — озадаченно пробормотал Мещеряков. — Вчера только диапазоны проверял — все работало! Даже с диспетчером в Балахне парой слов перемолвиться удалось. Чего е сейчас-то? Верно, контакты отсырели… или лампы… Так запасные же есть! Вон, в ящичке…
Запасные радиолампы в ящичке были. Только все оказались разбитыми.
— Верно, на волне ящик упал…
— А Петр Савельевич сюда на днях не заглядывал? — поиграв желваками, негромко спросил капитан.
— Да, с утра заходил, что-то спрашивал… Мы как раз мель обходили, было не до него.