Утром, после завтрака и обхода больных, Иван Павлович вышел на верхнюю палубу — подышать и подумать. Что и говорить, было, над чем поразмыслить. Лис! На пароходе — тайный агент КОМУЧа, а там было немало эсеровских боевиков, для которых человеческая жизнь — пешка! В борьбе обретешь ты право свое… Красивый лозунг давно обагрился кровью. Симмонс, Ермилин… Пропавший Николаев? Очень может быть, что Лис убил и его! Просто тот слишком много узнал… или увидел.

Так, позвольте! Может быть, агент просто нанял Николаева для своих дел? Или пригрозил. Испортил машину… Зачем? Теперь понятно — просто вовремя не появился связной — бакенщик! Вот и пришлось… сначала — машина, потом — лопасти гребного колеса. А вот теперь… Вот теперь Лису можно и поторопиться! Чтоб никто на судне не успел напасть на его след… А следы он оставил! Тот же лоскут одежды…

Почему агент расправился с американцем — стало понятно из случайно перехваченного письма. Лис подставил Ермилина, потом безжалостно убил и его, лишь бы запутать дело.

Кто следующий на очереди? Или — всё? Уймется уже? Если так, то до Нижнего можно выдохнуть… А там уж там за дело возьмутся соответствующие органы. Если не будет поздно… По рации их не предупредить, «Амазонка» — же придет слишком поздно…

Стоп! Так на встречу опоздает и Лис! Он же не на крыльях летит, он здесь, на пароходе…

Доктор задумался, рассеянно глядя на теряющийся в туманной дымке берег. А ведь в письме не указана дата! Только место и время, пароль. Вероятно, Глухарь будет ждать ежедневно… или через день, по четным… по нечетным… А, может — каждое третье число месяца или — по большим религиозным праздникам? Или — по новым, советским, типа Первое мая… Увы, об этом знает только сам Лис…

Кто подошел, встал рядом. Послышался вздох…

Лена Уточкина! Тоже решила пройтись…

— Что вы так вздыхаете, Леночка? Плохо спали? Голова болит?

— Ох, Иван Павлович! Все бы вам шутки шутить…

Покачав головой, барышня снова вздохнула и вдруг пожаловалась:

— Вот никто со мной таким тоном не разговаривал! А этот… Нет, ну я же просто спросила! Как многих… Разве нельзя? И ни в какие дела я не вмешивалась, и… и нос свой не совала… Я просто… Я же журналист, в конце-то концов! Тем более — вам помогаю… А он… А я… Но, как же так? Как так-то? Ну, скажите же, Иван Павлович!

Еще немного, и девушка, казалось, заплачет.

— Да полноте вам! — доктор мягко взял барышню за руку. — Ну-ка, ну-ка, скажите-ка, кто вас обидел? Кто этот редиска… нехороший человек?

— Да Мещеряков же! — выкрикнула Лена. — Старший помощник… Я думала, он… А он… Пижон дешевый!

— Та-ак, — Иван Павлович поспешно спрятал улыбку. — Давайте-ка с самого начfла!

— Так я и сначала… — девушка шмыгнула носом. — Ну, вот мы же с вами решили… Я аккуратненько восстановлю все то, что фотографировал Джефф… Расспрошу… Ну, помните же?

— Да, да! Ну, конечно же, помню.

Восстановить фотографии по описанию очевидцев… Ведь кто-то же засветил и выбросил негативы! Лис… Значит, он чего-то опасался! Ну, не зря же… Может быть, его случайно сфотографировали в компании с кем-нибудь? И даже не один раз? Что же, выходит, у Лиса на корабле есть сообщник? Или не сообщник… Просто агент кого-то шантажировал, склонял на свою сторону, подкупал… В любом случае, все это представляет интерес…

— Иван Па-алыч! Да вы слушаете ли меня?

— А? Да-да! Так, говорите, расспрашивали… И что?

— Да ничего! Все нормально воспринимали, а этот… — девушка возмущенно всплеснула руками. — Как начал заводиться! Кричать не кричал, но так говорил… таким ехидно-бюрократическим голосом… Выговаривал! Словно я дурочка малолетняя! А мне ведь девятнадцать уже. Вот же гад! Ну, как еще назвать, Иван Палыч? А ведь он поначалу мне даже нравился… ой…

— Леночка, душа моя! — потер переносицу доктор. — Пожалуйста, упокойтесь… А то сейчас укол сделаю! Угадайте, куда?

— Ох, Иван Павлович, опять вы за шутки!

Леночка все же рассмеялась, и доктор улыбнулся — значит, не зря шутил!

— Я, межу прочим, спокойна, как волжский сазан в зимний день!

— Вот и хорошо, — покивал Иван Павлович. — Теперь расскажите-ка все по порядку. О чем зашел разговор?

— Да все о том же, — девушка наморщила нос. — Я его, как человека, спросила, кто где стоял, когда рыбу поймали… судака того огромного? Ну, Джефф еще снимал… А он — что это, говорит за расспросы такие? Я, говорит, заметил — вы многих расспрашиваете… Небось, разгромную статью хотите писать? Так вот, бросьте это дело!

— Прямо так и сказал?

— Да! Прямо так. Настойчиво, мол, вам советую — бросьте. Иначе найдете на свою голову приключений.

— Угрожал, значит? — насторожился доктор.

— Ну-у… не то, чтобы… Но, усмехался недобро!

— Вот что, Лена… — Иван Павлович покусал губу. — Вы, пожалуйста, будьте почаще на виду. И в каюту кого попало не пускайте!

— Ох, Иван Палыч… — отмахнулась девушка. — Неужто, я кого попало пускаю?

* * *

Старпом сделала пассажирке замечание… Так сказать, осадил за неуемную активность. И что с того? Это ему по должности положено, за порядком на судне следить. А Леночка — натура творческая, вот и обиделась.

Мещерякова Иван Павлович увидел в полупустом салоне. Тот стоял в углу и что-то выговаривал Ланскому! Да-да, именно выговаривал, словно школьный учитель нерадивому ученику лоботрясу, со стороны именно так все и выглядело. А Петр Савельевич, в точности, как набедокуривший ученик, оправдывался и растерянно разводил руками.

Впрочем, разговор быстро закончился, и доктор подошел ближе…

— За сим позвольте откланяться, товарищ Ланской!

Старпом вскинул два пальца к лаковому козырьку фуражки, и, повернувшись, заметил меня:

— Здравствуйте, доктор.

— И вам не хворать.

— Вашими молитвами…

Натянув на уста дежурную улыбку, Мещеряков покинул салон… и тот час же стал распекать попавшегося на глаза матроса…

— Вот, Иван Палыч… — негромко протянул Ланской. — Распекали меня сейчас, как мальчишку! И поделом! Аркадий Юрьевич откуда-то узнал про письма… Видимо, капитан рассказал…

— Капитан? — доктор удивленно вскинул брови. — Да не должен бы… Мы ж договаривались — никому!

— Значит, как-то сам узнал… Может, еще видел кто… Или бакенщики всегда с оказией письма передавали.

— Может быть, может быть… Так он чего хотел-то?

— Сказал, что все письма на судне идут через него! То есть, ему надо было сразу передать, а не где-то там прятать… Да мы ведь и не прятали, в общем-то…

Как вскоре выяснилось, о письмах помощнику рассказал капитан. О тех, что были по конкретным адресам и не вызвали никаких подозрений. Ланской письма отдал. Даже — с видимым облегчением. Баба с возу — кобыле легче!

Вроде бы, все разъяснилось, однако…

Однако, Иван Павлович вновь крепко задумался. Конфликт с журналисткой Леночкой, наезд на Ланского… Не слишком ли много совпадений?

Итак… Аркадий Юрьевичи Мещеряков. Старший помощник капитана. Смазливый брюнет, пижон лет тридцати пяти, с напомаженными волосами и узким, со стрелочками-усиками — лицом, чем-то похожий на американского киноактера Дугласа Фербенкса. Всегда чисто выбрит, одет с иголочки. У такого вполне мог быть хороший костюм и даже не один! Хорошо бы проверить — не порван ли? Сходен ли по фактуре оставшийся клочок?

Хотя, Мешеряков далеко не глуп, и, наверняка, давно уже избавился от пиджака… куртки или пальто — что у него тогда было? Если это вообще был он. И — тем не менее…

Старший помощник капитана. Второй человек на судне. Для вражеского агента — идеальная должность! Куда хочешь — ходи, что хочешь, делай. Красота!

Неужели, это Мешеряков убийца, диверсант и тайный агент КОМУЧа? Он что мог бы убить?

А, верно, и мог бы! Помощник только с виду пижонистый щеголь, а на самом деле — человек жесткий, иного Буров в старпомах и не держал бы! Правда, сам капитан ничего подозрительного о своем Мещерякова не вспомнил. Добросовестный, энергичный, политически грамотный — чего еще надо? На «Амазонке» — чуть больше года, с осени 1918-го. За это время проявил себя…

Ну да… КОМУЧ, как просветила подкованная во всех поволжских вопросах Лена, как раз и закончил свое существование в сентябре 1918-го, и был преобразован просто в съезд членов Всероссийского Учредительного собрания. Многие члены были чуть позже арестованы Колчаком, а кое-кто даже вел переговоры с большевиками. Такой вот разброд и шатание. Разные там были люди, разные… И эсеровские боевики — во множестве!

А старпома надобно поверять…

* * *

Ближе к обеду Иван Павлович с разрешения капитана заглянул в дальнюю каюту, где содержался задержанный аферист Ферапонтов-Маркелов, с которым доктору давно хотелось поговорить. Точнее, задать несколько вопросов на мануфактурную тему.

— Нет, уважаемый доктор, — глянув на клочок ткани, аферист покачал головой. — Это не твид, и не шевиот. — Это — габардин! Видите, вот этот вот вполне характерный диагональный рубчик? Он, знаете ли, образуется благодаря особому способу переплетения нитей, называемому саржевым. Именно это придаёт габардину прочность, износостойкость и элегантный внешний вид. Это вот — шерстяной габардин, из стопроцентной мериносовой шерсти. Между прочим — английской, и очень даже не дешевой.

— Говорите, габардин? — повторил Иван Павлович. — А этот вот кусок — от чего? От пиджака, куртки, или, может быть — от пальто?

— Не от куртки, точно! — задержанный отчего-то развеселился. Может быть, под арестом он просто страдал от скуки?

— От летнего пальто, а скорее всего — от пиджачной тройки. Знаете, такие шикарные костюмы — брюки, жилет и пиджак. Есть еще пары… Но пары из габардина нынче редки… Там, скорей, полотно…

— Значит, костюм-тройка? Брюки, пиджак и жилет… А пиджак… Его можно отремонтировать? Ну, в данном случае?

— Почему же нет? — рассмеялся Ферапонтов. — Если хороший портной… Просто подобрать нужный ассортимент ткани и пришить новый лацкан.

Проверить, остались ли в гардеробе старпома темные габардиновые брюки и жилет? Уж порванный-то пиджак он, наверняка, давно уже выкинул, избавился от возможной улики…

Хорошо бы, да… Но, на основании чего? Одних лишь догадок? Пойдет ли на это капитан?

* * *

Вернувшись к себе в каюту, доктор поежился от холода. Ланской, уходя, оставил открытым выходившее на палубу окно — проветривал. В принципе, для гигиены и неплохо…

Черт! Иван Павлович вздрогнул, увидев лежащий на краю столика почтовый конверт! Обычный штемпельный конверт, какие использовались еще в царской России, правда, нынче на штемпеле красовался герб РСФСР! Пачка таких конвертов лежала в салоне на этажерке — любой мог взять.

Однако, ни наклеенной марки, ни адреса… Похоже, кто-то подбросил в окно! Хм… даже не запечатали…

Почему-то волнуясь, Иван Павлович развернул листок. Обычный, вырванный из школьной тетрадки в клетку.

«Докторам. Тов. Петрову и тов. Ланскому», — было написано в верхнем правом углу простым серым карандашом. Печатными буквами, как и весь остальной текст…

«Пишу именно вам, — сообщал, некто, — Потому что не думаю, что капитан поверит мне. А именно: полтора года назад при обстоятельствах, которые не имеют отношения к делу, я видел старшего помощника 'Амазонки» Мещерякова в Самаре, в автомобиле, в компании руководящих деятелей Комитета членов Учредительного собрания (КОМУЧ): г-д Климушкина, Фортунатова и Нестерова. О чем и сообщаю настоящим письмом.

Уважающий советскую власть патриот'

— Однако! — прочитав, присвистнул доктор. — А вот вам и КОМУЧ! Впрочем, может быть, Мещеряков этого и не скрывал? Покаялся — и был принят на работу… Так ведь бывает, и часто. Хотя… тогда Буров бы знал.

* * *

Письмо еще раз перечитали втроем, в каюте капитана.

— Что скажете? — Иван Павлович напряженно оглядел всех.

— Обычная анонимка, — достав кисет с махоркой, пожал плечами Буров. — Вы даже не представляете себе, сколько я таких получал! И никогда ничего не подтверждалось. Просто кто-то сводит счеты!

Ланской поежился:

— Хорошо б, коли так! Однако — КОМУЧ! И там он, и тут… Не слишком ли много совпадений? Я бы все же проверил помощника!

— Хорошо! Я его вызову, — капитан скрутил самокрутку.

— Нет-нет! — тут же возразил Иван Павлович. — Сначала надо бы за ним проследить… И негласно обыскать каюту!

— Хм… Обыскать! — Буров покачал головою. — Подсудное дело!

— Так мы ж негласно, Степан Лукич! Никто ничего и не заметит. Тем более — Мещеряков!

— А, коли заметит, так он преступник и есть! — усмехнулся Петр Савельевич.

— Ладно, — капитан, наконец, сдался. — Сам с вами пойду. Сегодня, вечерком. Помощник как раз на вахту заступит.

— Да, — потер переносицу Иван Павлович. — Что про само письмо скажете? Про конверт, карандаш?

— Писал человек грамотный, — Петр Савельевич задумчиво покачала головой. — Я бы даже сказал — старик.

— Почему старик? — удивился Буров.

— Ну, стиль письма такой, — Ланской оттопырил нижнюю губу. — Все эти «а именно», «при обстоятельствах», «уважающий власть».

— Что ж, — открыв иллюминатор, капитан чиркнул спичкой. — Очень может быть. А в остальном… Конверт — обычный, бумага — тоже. А карандашом писал, чтоб с чернилами не возиться! Это ж надо либо в салоне писать, либо чернильницу с пером к себе в каюту принести. Могут и заметить, вспомнить.

— Что ж, логично, — покивал капитан.

Иван Павлович все же решил осмотреть салон… Стопка штемпельных конвертов так и лежала на почке этажерки.

Эх! Если б был специальный порошок для снятия отпечатков пальцев… Увы!

— О, Иван Павлович! И вы здесь? — в полупустой салон вбежала Леночка с ученической тетрадкой в руке. На это раз девушка выглядела куда как веселее!

— Знаете, а он извинился! — усевшись рядом с доктором на диван, первым делом сообщила девчонка. — Ну, Мещеряков! Просил прощения за что, что бы груб. Даже карандаш мне подарил — вот!

Вытащив из сумочки подарок, Леночка протянула его доктору:

— Настоящий «Фабер»! Такими сам Гете писал… А знаете, он оказывается не женат!

— Кто не женат? Гете?

— Да Мещеряков же! Вы мене вообще, слушаете, Иван Павлович? А «Фабера» у него целая коробка… Хороший карандашик!

— И чем же он так хорош? — вернув карандаш, усмехнулся доктор.

— Вот вы не художник, не журналист, потому и не знаете! — девушка весело рассмеялась и вытянула ноги. — Грифель вон какой тонкий, твердый. Значит глины больше, а не графита. Если больше графита — грифель темный и мягкий, может даже рассыпаться! Понимаете?

— Вполне, — рассмеялся доктор. — Хоть я и не художник… И даже ни разу не поэт! Постойте-ка, Леночка…

Иван Павлович показал верхний край анонимки:

— А это вот не «Фабером», случайно, написано?

— О! Любовное послание? — фыркнула журналисточка. — Понимаю, понимаю — тайна! Дайте-ка получше взглянуть… Х-ха! Какой же это «Фабер»? Это что-то с мягким грифелем… Но, не дешевое. Скажем, «Штедлер». Они много таких впускают. Но, «Штедлер» только в Москве можно купить! И, наверное, еще в Петрограде. Как и «Фабер», к слову сказать.

* * *

Производство тайного обыска в каюте Мешерякова было обставлено в лучшем детективном стиле! С отвлечением фигуранта, с прикрытием, и даже со стоявшим на шухере Ланским. Последний должен что-то насвистеть, если кто-то вдруг покажется в коридоре. Хотя, выставленный у трапа вахтенный матрос не должен был пускать никого, под предлогом проведения дезинфекции, но, всякое ведь бывает. Потому — перестраховались.

— Прямо водевиль какой-то! — с трудом открывая каюту, посетовал капитан. — Замок еще заедает… Черт! Ага… открылся…

Иван Павлович тихонько рассмеялся:

— Так и я не думал, что буду в самодеятельности участвовать! Да еще в роли сыщика.

— Вот! — обернувшись на пороге, Степан Лукич поднял вверх указательный палец. — Правильно вы сказали — самодеятельность. Тьфу!

— Однако ж, деваться некуда…

— Ну, приступим тогда… Вот, слева, гардероб…

Я отодвинул дверцу… В шкафу в строгом порядке висели на плечиках два комплекта формы — парадная и повседневная, серая летняя «пара» производства фабрики «Москвошвея», полдюжины сорочек и… и все! Никакой пиджачной тройки темного габардина!

— Еще разок посмотрю…

— Да что хотите, делайте! — недовольно проворчал Буров:

Доктор вновь принялся рыться в шкафу, на этот раз, куда более внимательнее…

— Тсс! — вдруг прошипел Степан Лукич.

Снаружи послышался свист. Оставленный на стреме Ланской принялся фальшиво насвистывать арию Фигаро… Фигаро здесь — Фигаро там… Браво брависсимо… и все такое…

Вышло что-то среднее между русскими народными песнями и «Раммштайном». Да уж, похоже, музыкальный слух у Петра Савельевич отсутствовал, как класс!

Однако же, кто сюда заглянул-то?

— А-а, доктор! Дезинфицируете? — раздался грубый веселый голос, этакий волжский говор с упором на «о». — То-то я и смОтрю-у-у… Вахтенный-то сказал… А я и не в курсе!

— Боцман! — опустив руку, шепотом пояснил капитан. — И чего его сюда понесло? Хотя, дел у него по всему судну хватает…

— А, здравствуйте, Василий Кузьмич! — Ланской засмеялся так же фальшиво, как и только что свистел. — Рад видеть.

— Так виделись уже с утра… — несколько удивленно протянул боцман. — Хм… что же это меня про дезинфекцию никто не предупредили? Ни Степан Лукич, ни старпом… Ладно! Пойду тогда… Хотел вот замок в каюте Аркадия Юрьевича посмотреть — заедает. Он мне и ключ дал… Ну да мешать вам не стану, попозже зайду.

— Да-да… Давайте, Василий Кузьмич, попозже… Через полчасика, думаю, можно уже!

Послышались грузные удаляющиеся шаги…

— Ушел! — подойдя к двери, на всякий случай сообщил Петр Савельевич.

Буров кивнул:

— Спасибо. Слышим… Иван Павлович! Как у вас там?

— Да сейчас…

Доктор привык во всем действовать методически, потому тщательно осмотрел каждые плечики с висевшей на них одеждой… и наткнулся…

— Ого!

— Что? Что такое? — вытянул шею капитан. — Нашли?

— Да посмотрим…

Иван Павлович снял вешалку с кителем, повешенным поверх темных брюк…

— Гляньте, Степан Лукич! Штаны форменные?

— Да нет, гражданские, — хмыкнул капитан. — Это ж габардин — сразу видно!